«Проверяла, кто предаст»

— Ты просто хочешь её квартиру, признайся! — голос Олега сорвался на хрип, он вцепился пальцами в край кухонного стола так, что костяшки побелели. — Думаешь, я не вижу, как ты тут всё раскладываешь по полочкам?
— Я раскладываю по полочкам уход, — Дмитрий старался говорить ровно, но в горле пересохло. Он только-только вернулся с показа квартиры — на ботинках налипла серая жижа с тротуара, в кармане вибрировал телефон с сообщением от Веры: «Дети опять не могут найти кроссовки, ты когда будешь?». — Мать не может лежать одна. А ты по выходным пьёшь.
— А ты не пьёшь? Ты просто всё время считаешь! Сколько денег, сколько времени, сколько сил! — Олег резко отодвинул стул, тот царапнул линолеум. — Я хоть пытаюсь помочь. А ты сразу — подозрения, проверки.
Дмитрий молча стянул мокрые ботинки, поставил их в угол, где уже выстроилась шеренга чужой обуви: тапочки матери, старые кроссовки Олега, детские сандалии, которые кто-то опять бросил посреди коридора. В квартире пахло варёной капустой и лекарствами — запах, въедающийся в обои. Он устал. Устал от того, как каждый его шаг теперь выверяют, оценивают, ставят в вину.
Он был риелтором — умел видеть в захламлённой «двушке» потенциал, в кривой планировке — удобство, в чужой беде — сделку. Но в собственной семье он всё чаще чувствовал себя слепым. Вера последнее время говорила мало, зато смотрела многозначительно: мол, ты опять решаешь за всех. Дома вечно что-то требовало внимания — уроки, сборы в сад, сломанный замок на куртке младшего, который он чинил степлером, потому что «сейчас некогда».
Антонина Степановна упала на крыльце поликлиники — скользкий бетон, тонкий пуховик, неудачный шаг. Перелом шейки бедра, полгода без движения. Олег тут же предложил: он уволит уборщицу, которая приходила за пятьсот рублей, сам будет ухаживать, пусть мать живёт в своей трёхкомнатной, а они все как-нибудь утрясутся. Дмитрий напрягся сразу: брат вечно «как-нибудь» — а расхлёбывать потом всем. У Олега висел кредит за ремонт чужой машины: в сервисе задел бампер, клиент поднял шум, пришлось брать в долг. Он улыбался, шутил про «временные трудности», но глаза у него были уставшие, с красными прожилками.
Мать согласилась с Олегом подозрительно быстро. Дмитрий настоял, чтобы они с Верой тоже переехали «на время, для страховки». Вера ничего не сказала, только молча перекладывала детские вещи из шкафа в шкаф, будто пыталась впихнуть лишнее в и без того тесное пространство.
Первые дни тянулись тягуче, как остывший клей. Олег старался: громко включал телевизор, приносил матери чай с лимоном, который она не любила, забывал про график приёма таблеток. Дмитрий по утрам уходил на показы, возвращался к вечеру и первым делом шёл проверять, всё ли в порядке. Быт расползался по швам: в раковине копились тарелки, на батарее сушились чьи-то носки, а запах перегара по утрам становился всё отчётливее. Дмитрий стискивал зубы и делал вид, что не замечает.
Потом пропали серьги — золотые, с фианитами, те самые, что мать надевала на юбилей. Олег клялся, что не брал. Дмитрий не поверил. Он обыскал комнату брата и наткнулся на коробку с чердака — пыльную, с облупившейся краской на крышке. Внутри лежали детские рисунки Олега, старые открытки, а сверху — пожелтевшее письмо от матери: «Прости, что отдала тебя в интернат на месяц в 1991-м, когда лежала с Дмитрием в больнице. Думала, так будет лучше. Обещаю больше никогда не выбирать между детьми»... ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ