НЕ ДОЖДАЛАСЬ

Мать ждала сына двадцать три года.
Не преувеличиваю. Двадцать три года — с того самого дня, как Колька уехал в город, хлопнул дверью и сказал: разберусь — приеду. Не приехал. Звонил редко. Потом реже. Потом почти никогда.
А она ждала.
Тётю Клаву я знала с детства. Она жила через три дома — маленькая, сухонькая, всегда в тёмном платке. Огород держала до последнего. Корову продала лет десять назад — не вытянула одна, — но кур держала, и кошек всегда было штуки три, не меньше.
Жила тихо. Без жалоб.
Только однажды — я зашла к ней осенью, помочь с картошкой — она вдруг говорит, не глядя на меня, так, в сторону:
— Вера Павловна, как думаешь, он помнит меня?
Я не сразу поняла — кто. Потом поняла.
— Помнит, тётя Клава. Конечно, помнит.
Она кивнула. Ничего не сказала больше. Мы копали картошку, и больше к этому не возвращались.
Но я видела, как она каждый раз вздрагивала, когда кто-то стучал в калитку.
Колька звонил на Новый год. Иногда на её день рождения — не всегда, иногда. Говорил — мам, всё хорошо, занят, работа. Она говорила — хорошо, сынок, я понимаю. Клала трубку. Садилась.
Я однажды оказалась рядом после такого звонка.
Она сидела за столом — прямо, руки на коленях — и смотрела в окно. Лицо спокойное. Только пальцы чуть сжаты — я заметила.
Я поставила чайник. Она не возражала.
Потом говорит:
— Голос у него хороший. Взрослый.
— Давно не слышали?
— С весны.
Я промолчала. Что тут скажешь.
— Он занятой, — говорит она. — Там жизнь другая, городская. Там всё быстро.
Она не жаловалась. Она объясняла. Себе, наверное, больше, чем мне.
Прошлой зимой тётя Клава слегла.
Сначала думали — простуда. Потом оказалось сердце. Фельдшер Тамара сказала — надо в район, на обследование. Тётя Клава отказалась: не поеду, говорит, некому там со мной возиться.
Мы с Нюрой ходили к ней по очереди. Приносили поесть, убирали, сидели рядом.
Однажды ночью стало хуже. Нюра позвонила мне — иди, говорит, плохо ей.
Я пришла. Тётя Клава лежала, дышала тяжело, но в сознании. Увидела меня, слабо кивнула.
— Коле позвонили? — говорит.
— Нюра звонит сейчас.
Она закрыла глаза.
— Хорошо.
Коля не взял трубку. Нюра оставила сообщение. Потом ещё одно.
Он перезвонил утром.
Я была там, когда он позвонил.
Тётя Клава к тому времени чувствовала себя чуть лучше — поела немного, сидела на подушках. Телефон взяла сама.
Говорила тихо. Я слышала только её сторону.
— Да, сынок. Ничего, уже лучше. Не беспокойся. Девочки помогают... Нет, не надо ехать, далеко же... Да. Да, хорошо. Ты береги себя.
Положила трубку.
Посмотрела на меня.
— Он беспокоится, — говорит.
— Да, — говорю.
Она улыбнулась — тихо, устало.
— Занятой он. Не наездишься.
Я смотрела на неё и думала — сколько же сил надо, чтобы вот так. Не упрекнуть. Не заплакать. Улыбнуться и сказать — занятой.
Она поправилась.
Март пришёл, снег стал оседать, тётя Клава снова копошилась во дворе — понемногу, осторожно, но копошилась. Я видела её из окна: стоит, смотрит на землю, что-то прикидывает. Значит, живая. Значит, планирует.
Я зашла.
— Тётя Клав, вам бы отдыхать ещё.
— Отдохну зимой, — говорит. — Рассаду пора.
Я помогла с рассадой. Сидели вместе — она раскладывала семена, я держала стаканчики. Работа простая, тихая.
Потом она вдруг говорит:
— Вера Павловна, я вот думаю иногда. Он же приедет когда-нибудь. Вот когда всё сложится — и приедет.
Я смотрю на неё.
— Приедет, тётя Клава.
— Я ему огород оставлю хороший. Пусть знает — мать держала.
Она говорила это серьёзно, без горечи. Как план. Как будущее.
Я не знала — плакать или восхищаться.
В мае её не стало.
Сердце. Тихо, ночью, одна. Утром зашла Нюра — и вот.
Коля приехал на похороны. Я увидела его спустя столько лет — высокий, городской, растерянный. Стоял у гроба и смотрел на мать так, будто только сейчас увидел, какая она маленькая.
После похорон я случайно оказалась рядом с ним у калитки.
Он стоял и смотрел на дом.
Потом говорит — тихо, ни к кому особенно:
— Я всё собирался приехать. Всё откладывал.
Я промолчала.
— Думал — успею.
Я молчала.
— Не успел.
Вот это слово — не успел — он произнёс таким голосом, что я отвернулась. Не хотела смотреть на него в эту минуту. Это было его. Только его.
Я не знаю, с чем он уехал.
Может, с виной, которая не пройдёт. Может, с пониманием, которое пришло слишком поздно. Это его дорога, не моя.
Я думаю о тёте Клаве.
О том, как она ждала. Тихо, без упрёков, без сцен. Держала огород, кормила кошек, радовалась редким звонкам. Улыбалась — занятой, мол, не наездишься.
Она не дождалась.
Но она не потратила жизнь на обиду. Она прожила её — по-своему, с достоинством, с рассадой в марте и планами на будущее.
Это, наверное, и есть что-то очень важное.
Жить несмотря на.
Ждать, но не останавливаться.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ВО ВТОРОЙ ЧАСТИ ЖМИ