Сегодня случайно увидел в интернете работу D’lavigne — дом, балкон, свет.

И меня вдруг резко отбросило назад. Этот балкон был как будто срисован с того самого дома из моего детства в Баку.
С этого балкона открывался необыкновенный вид на Каспийский залив. Я мог часами сидеть и смотреть, как в порт заходят большегрузные суда. Ближе к берегу, почти напротив дома, стояла Каспийская военная флотилия — её было видно как на ладони. Море там было особенного цвета — невероятно бирюзового, особенно в шторм. Такого цвета воды я больше нигде и никогда не видел.
Этот балкон и этот вид остались в памяти как длинный неподвижный кадр. Следующий кадр был резким, холодным и совсем другим — Москва.
Этот город встретил меня холодом. Не метафорическим — настоящим, плотным, агрессивным. Минус двадцать семь. Холод был в воздухе, в дыхании, в металле, в собственных костях. Это был не просто мороз — он выдавливал из тебя тепло. У меня не было ни одежды, ни обуви, ни малейшего представления, как вообще можно жить в таком климате. Я не знал, что с этим делают люди, как они выходят на улицу, как идут, как дышат, как не рассыпаются на куски по дороге. Казалось, этот холод был не погодой, а испытанием на выживание.
Я помню, как ехал в троллейбусе по Большому Садовому кольцу. Внутри было так холодно, что окна покрылись плотной изморозью. Я ногтем процарапывал в ней маленькое отверстие, чтобы хоть что-то видеть. Через эту крошечную дырку я разглядел сталинскую высотку на Садовой-Кудринской. Я сидел, мёрз, зубы стучали, и в голове крутилась одна мысль: зачем я сюда приехал? куда я вообще приехал? что меня здесь ждёт?
Жил я тогда в Бирюлёво-Товарном. Всё, что я мог себе позволить, — маленькая комната в странном огромном панельном доме, вытянутом полукругом. Первый этаж. Северная сторона. Солнце туда не попадало никогда. На окнах — ржавые металлические решётки, прямо под ними — мусорные баки. Утром я просыпался от звона бутылок, ночью — от чьих-то разговоров с самим собой.
Хозяина этой квартиры звали Серафим. Имя — как с иконы, с нимбом и крыльями в комплекте. И каждый раз, когда я произносил это имя вслух, в голове возникало ощущение ошибки в системе. Потому что Серафим был конченным алкоголиком. Абсолютно земным, тяжёлым, шатким, с вечным запахом перегара и мутным взглядом человека, который давно живёт не здесь. Контраст был таким, что казался почти художественным приёмом: ангельское имя — и человек, который путает дни, лица и собственную квартиру. Впрочем, возможно, в этом и была своя логика: если уж падать, то с небес.
Когда мы сталкивались в коридоре, в дверях или на кухне, он каждый раз спрашивал меня, кто я вообще такой и что я здесь делаю. Почти всегда еле держался на ногах — покачивался, цеплялся за косяки, будто квартира плыла вместе с ним. Смотрел мутно, с подозрением и одновременно с надеждой, словно пытался вспомнить, но память каждый раз подводила. И каждый раз я отвечал ему что-нибудь заведомо невозможное.
Я говорил, что я марсианин, временно застрявший в Бирюлёво из-за сбоя навигации. В другой раз — что я специалист по переселению душ и сейчас жду автобус в XVII век. Однажды сообщил, что я секретный наблюдатель за мусорными баками, потому что именно через них с городом связывается космос. В следующий раз сказал, что я цирковой иллюзионист, который случайно зашёл не в ту реальность и теперь не знает, как вернуться. Как-то заявил, что я здесь живу только по ночам, а днём меня не существует. А однажды объяснил, что я вообще не человек, а временное явление — вроде сквозняка или скрипа пола, просто сегодня особенно плотной формы.
Он слушал это серьёзно, кивал, иногда даже с уважением. Любая версия его устраивала — при условии, что она была произнесена уверенно.
В этих разговорах было что-то странно успокаивающее. Как будто мы оба на несколько минут соглашались не быть теми, кем нас сделала жизнь. Он — не окончательно спившимся хозяином квартиры, я — не растерянным приезжим без адреса и будущего. Мы существовали в этом коридоре как персонажи без биографии, и, возможно, именно поэтому между нами не возникало ни страха, ни враждебности. Только короткое перемирие с реальностью.
Порой, возвращаясь поздно ночью, я понимал, что маршрутки уже не ходят, а идти пешком минут сорок по этому морозу — рискованное занятие. Тогда, если у меня были деньги, я ловил такси. Это было задолго до Uber. Таксисты были разговорчивые и каждый раз спрашивали, кто ты, откуда и зачем.
И каждый раз я рассказывал новую историю. Порой я был несчастным студентом-стоматологом — почему именно стоматологом, не знаю до сих пор. Порой — рабочим автомобильного завода. Порой — студентом театрального института, подрабатывающим дворником. Я придумывал всё на ходу и сам начинал в это верить. Эти разговоры почему-то грели. В какой-то момент я понял, что мне нравится быть кем угодно — только не тем, кем меня уже заранее определили.
И мог ли я тогда представить, что когда-нибудь окажусь в городе, где можно вызвать такси без водителя. Машина приезжает сама. Ты садишься — и едешь. Никого за рулём. Только экран, маршрут и тишина. Если бы я рассказал об этом тогда, в той комнате с видом на мусорные баки, в это, пожалуй, поверил бы только Серафим. А теперь — другая жизнь. Другой континент. Другой воздух. Здесь — океан. Настоящий, живой, бесконечный. И зимы здесь нет. Это интересно — как одна случайная картинка может вернуть состояние.
Аслан Ахмадов.