Чем жили, как служили.

Командиры у нас были особенные. Почти все прошли Афганистан, и потому понимали нас, срочников, так, как не поймёт человек, не видевший войны и солдатской жизни изнутри. Начальник штаба — Сергей Алексеевич Коблов, и комбат — Геннадий Сергеевич Кобозев, всегда поддерживали мои инициативы, если видели в них хоть каплю пользы для роты или батальона. Но главным законом у нас была дисциплина. Без неё армия — не армия.
Мы часто поражались: как вообще живут эти офицеры? Когда они видят свои семьи, детей? Они были с нами от самого раннего подъёма и до отбоя. Казалось, что казарма стала для них вторым домом, а мы — их беспокойным, шумным хозяйством.
Но среди суровых будней находилось место и настоящим солдатским историям — смешным, почти невероятным.
Стояли мы недалеко от румынской границы, и в казарме ловило румынское телевидение. Для нас, пацанов конца советской эпохи, это был словно сигнал из другого мира. Иногда поздно ночью, когда офицеры уже обходили территорию, дембеля накрывали телевизор одеялом, оставляя маленькую щель, и мы, лежа почти носом к экрану, смотрели западную «диковину». Сейчас бы это назвали обычной рекламой или лёгкой эстрадой, а тогда нам казалось — настоящая заграничная эротика.
У всех текли слюни от любопытства. Дневальный шёпотом предупреждал:
— Шухер… комбат!
И в ту же секунду мы разлетались по койкам, падали плашмя, натягивали одеяла до подбородка и изображали крепкий сон, будто видим родной дом и мамину кухню.
Дверь распахивалась.
— Рота, подъём! Кто телевизор смотрел?
— Никто, товарищ комбат!
Мы искренне не понимали, как он узнавал. Ведь казарма была на втором этаже. Уже шутили между собой:
— Может, он через стену видит?..
Тайна раскрылась неожиданно. Оказалось — лестница. Комбат ночью приставлял её снаружи и заглядывал в окно.
Тогда мы решили провести «контроперацию». Нашли эту лестницу и спрятали её. Ночью комбат пришёл с проверкой — а лестницы нет.
Наутро вся рота отжималась так долго, что руки дрожали до самого обеда. Никто не сознался. А вечером мы, давясь от смеха, тихонько вернули лестницу обратно.
Отдыхать мы тоже умели по-солдатски. Иногда устраивали в клубе целые представления. Под старый расстроенный рояль молодой солдат наигрывал что-то торжественное, а мы показывали пантомимы, изображая офицеров — их походку, привычки, любимые фразы.
Особенно запомнился номер про комбата. Он был высокий, усатый, с характерной тяжёлой походкой. Мы прилепили артисту огромные усы, другой солдат залез ему на плечи под плащ-палатку, чтобы казаться выше, и началось представление.
Зал грохотал от смеха.
Но в какой-то момент смех вдруг стих. Офицеры переглянулись, у некоторых глаза расширились. Мы обернулись. В дверях стоял сам комбат. Он молча посмотрел пару секунд, потом усмехнулся уголком рта:
— Ну, Лёха… будешь у меня качаться.
И весь зал снова взорвался хохотом.
Это были редкие минуты, когда после бессонных ночей на блокпостах мы могли почувствовать себя просто молодыми пацанами, а не солдатами на службе.
Однажды решили провести турнир по боксу. Мы, конечно, заранее радовались:
— Ну всё, сейчас офицерам за все наши мучения вернём!
Но не учли одного: начальник штаба Коблов и ротный в молодости серьёзно занимались боксом.
Получили мы тогда так, что потом ещё неделю ходили с разбитыми носами и уважением в глазах.
Вот так и жили. Сурово, шумно, иногда тяжело, но по-настоящему.
И сегодня, спустя годы, вспоминается не только служба, караулы и тревоги, а именно эти мгновения — смех в казарме, ночные проделки, офицеры с афганской закалкой и наше солдатское братство, которое уже невозможно повторить.