Сушкины истории

Анна сидела на кухне уже третий час. За тонкой занавеской окна начинался рассвет ‒ серый, промозглый, как и все вокруг. На плите остывал чайник, который так и не понадобился. В холодильнике ‒ пусто. В душе – тем более. В другой комнате спал сын. Ему шесть. Мальчик дышал тяжело, с присвистом, иногда вздрагивал во сне. Анна прислушивалась к каждому звуку, боялась, что он перестанет дышать. Врачи говорили: «Нужна операция. Срочно». И тут же, чуть тише, почти шепотом: «В Новосибирске есть профессор. Единственный в стране. Очередь – год… Год. У нее нет этого года. У сына – тем более. Она закрыла лицо руками и замерла. Чувство было такое, будто она тонет, а вокруг нет ни спасательного круга, ни берега, ни даже голоса. Муж ушел полгода назад. Сказал, что не готов к такой жизни. Собрал вещи в сумку и ушел к другой: здоровой, бездетной, легкой. Ушел, оставив ее одну с больным ребенком и долгами. Родителей не было – отец умер, когда она была маленькой, а мама сгорела от рака за три месяца. Подр

Мама умерла в среду. В четверг дети уже считали деньги. Их трое: Людмила – старшая, 52 года, бухгалтер, живет с мужем-алкоголиком, считает каждую копейку и ненавидит брата за то, что тот – «маменькин сынок». Сергей – средний, 48 лет, бизнесмен, трижды разорялся и четырежды женился, сейчас без работы, с кредитами и новой пассией, которая моложе его дочери. Павел – младший, 44 года, так и не женился, живет с кошкой, работает в архиве, тихий, незаметный, все считают его дурачком. *** Мама богатой не была. Но кое-что нажила: однушка в хрущевке на окраине, дача в СНТ «Дружба» (шесть соток, хлипкий домик, который того и гляди развалится), старенькие «Жигули» шестой модели и капитал: двести тридцать тысяч рублей. На троих – ерунда. Мелочь. Но для Люды – это ремонт в ее квартире, где течет крыша. Для Сергея – возможность выдохнуть и погасить хотя бы часть кредитов. Для Павла – год без работы, чтобы спокойно сидеть с кошкой и читать книги. Мама умерла в среду. В четверг дети приехали все поде

Я помню маму. Не все, конечно, – отдельные картинки: ее руки, пахнущие тестом, когда она лепила пирожки; ее смех, когда я щекотала ее; ее ласковый взгляд. Знаете, у детей память странная: она не хранит сюжет, но хранит ощущения. У меня осталось ощущение, что я была любима целиком, без условий. А потом этого не стало. Однажды маму положили на диван и сказали, что она устала. Она не вставала несколько недель. Отец водил меня к ней, и я сидела рядом, гладила ее прохладную ладонь. Мама улыбалась, но глаза были грустные... – Ты будешь умницей? – спросила она однажды. – Буду. – За маму? – За маму. Она умерла ночью. Отец не стал меня будить. Утром сидел на кухне, белый как стена, и курил одну за другой. Раньше он не курил в квартире. – Мама ушла, – сказал он. – Навсегда. Я не заплакала. Смотрела на него и ждала, когда он скажет что-то еще. Что-то, что сделает это не таким страшным. Но он только затянулся и отвернулся к окну. Мне было шесть. *** Брат старше на двадцать лет. Он жил в другом г

Поселок Верховье стоял на семи ветрах. С одной стороны его огибала извилистая река, с другой – тянулись поля, уходящие к самому горизонту. Но главной достопримечательностью Верховья был сад Петра Кузьмича. Кузьмич появился в этих краях полвека назад, молодым агрономом, после войны. Он приехал восстанавливать колхозный сад, но вскоре понял, что казенная земля – не его. Он взял участок у реки, посадил первые саженцы и стал жить садом. Его жена, Матрена, тихая и работящая женщина, помогала чем могла, но главным, конечно, был он. Он говорил: «Дерево – оно как человек. Ему нужна забота, слово, а иногда и тишина. Если молчать с ним рядом – оно слышит». Сад рос. Петр Кузьмич выписывал книги из областной библиотеки, ездил на курсы, прививал, скрещивал, пробовал. И на двадцатый год своего садоводства он вывел сорт, который назвал «Верховское золото». Яблоки были крупными, с румяным боком, сочными, хрустящими, а главное – хранились всю зиму, не теряя вкуса, будто вбирали в себя солнечный свет а

В жизни бывает так, что ты стоишь на распутье и видишь оба пути совершенно отчетливо. И знаешь, что один – теплый, ровный, залитый солнцем, а другой – тернистый, с крутыми подъемами, но на его горизонте маячит та самая, настоящая звезда. Смотришь туда и чувствуешь, как сердце вырывается из груди. Но разум, холодный, расчетливый разум, шепчет: «Не ходи туда, там тяжело, там ветер, там тебя ждет неопределенность». И ты сворачиваешь на теплую дорогу. А потом всю жизнь оглядываешься назад. Ее звали Екатерина. Катя. Высокая, строгая, с каштановыми волосами, которые она всегда закалывала в тугой узел, и глазами цвета Балтийского моря. Росла в маленьком городке, где все друг друга знали, где люди ходили в одни и те же магазины и отправляли детей в одну школу. Ее отцом был инженер на заводе, мать – учительница биологии. Все было правильно, чинно, благородно. Ему было под сорок, когда ей едва исполнилось двадцать пять. Его звали Николай Сергеевич. Он был геологом, вечно пропадал в экспедициях,

Каждый год, 15 мая, Лидия приходила на могилу матери: она умерла пять лет назад. Рак. Быстро, страшно, нелепо. За три месяца сгорела, как свечка. На прощанье успела сказать: – Доченька, не плачь. Все будет хорошо. Хорошо не стало. Стало пусто. Разве что – этот день. На кладбище. Лидия покупала хризантемы – мать их очень любила. Приезжала к ней, ставила цветы в вазу и молча стояла почти час, глядя на фотографию. В голове не было ни одной мысли. Только боль. Только тоска. Одиночество… *** В этот раз она задержалась. Заболталась с соседкой по лавочке. Эта бабулька лет семидесяти, каждое воскресенье приходила к мужу, рассказывала ему новости. Про внуков, про погоду, про картошку. Муж не отвечал, но бабушка говорила. Видимо так ей было легче. – А ты чего так рано, дочка? – спросила соседка. – Я… каждый год в этот день, – ответила Лидия. – Я тоже. Только каждое воскресенье. Муж ждет. – Он же не слышит. – А ты откуда знаешь? Может, слышит. Может, нет. А, может молчит, потому что шибко умный,

Она не пьет ее больше десяти лет. Избегает. Как избегают старых ран. Как не заходят в кафе, где подарили кольцо, а потом забрали. Как не смотрят фильмы, которые смотрели вместе. Вода с лимоном стала символом потери. Того, кто не вернется. Того, кого не хочется возвращать. *** Она помнила все так, словно это было вчера. До мельчайших подробностей. *** Турция… Они прилетели в Анталью в конце мая. Он сказал: – Это будет лучший отпуск в твоей жизни. Ей было двадцать восемь. Ему – тридцать два. Они встречались восемь месяцев. Она уже завела зубную щетку в его квартире. Он – знал ее подруг. Все вокруг были уверены: скоро свадьба… *** Отель «Амара» был не самым дорогим, но уютным. Белые стены, синяя вода в бассейне, пальмы, за которыми ухаживал садовник с грустными глазами. Номер на третьем этаже, с видом на море. Правда… Из крана текла ржавая вода, кондиционер работал через раз, соседи сверху шумели по ночам. И все равно: они были счастливы! Так ей, во всяком случае, казалось. В первый же д

Он прилетел в город три дня назад. Зачем – толком не понимал. Вроде бы работа. Вроде бы контракт. Вроде бы надо. Но на самом деле – сбежал. От начальника, от кредитов, от девушки, которая сказала «нам надо расстаться», от собственного отражения в зеркале. Город встретил дождем и равнодушием. Отели дорогие, люди – злые, еда – безвкусная. Он бродил по улицам, смотрел на чужие лица, чувствовал себя лишним. Не только здесь – везде. Обратный билет был на завтра, но он не хотел возвращаться. Не хотел в Москву, не хотел в офис, не хотел к тем, кто спросит «ну как там?» и не дослушав ответ, уткнется в телефон. В последний вечер он вызвал такси, хотя никуда не собирался ехать. Вдруг захотелось посидеть в тепле и посмотреть, как за окном окном проплывает город. *** – Куда? – спросил водитель. – Не знаю. Просто покатайте. – Я не экскурсовод. Я таксист. – Я заплачу. Водитель посмотрел на него в зеркало. Это был мужчина лет пятидесяти, с уставшим лицом и спокойными глазами. Он не стал спорить. Про

Я прожила в браке восемнадцать лет. Половину из них – в режиме «потерпи, скоро муж пробьет свой потолок». Вторую половину – в режиме «я сейчас сойду с ума, если не перестану тащить все на себе». А потом ушла. Еще любя. И только спустя четыре года поняла, что любовь к жизни – это не то, что тебе дарит другой человек. Это то, что ты выращиваешь внутри, когда перестаешь поливать чужой пустырь. Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Миша был старше, харизматичный, говорил красиво, умел завернуть так, что любые его неудачи превращались во временные трудности. Называл себя коучем. Тогда это слово еще не было таким модным, он реально верил, что будет помогать людям менять жизнь. Как же я в него верила! Первый год был сладким. Мы жили в съемной однушке, муж проводил тренинги для пяти-шести человек в арендованном зале, денег едва хватало на еду. Но мы были влюблены, и казалось, что это временно. «Вот раскручусь, и все будет», – говорил он. Я кивала. Я тогда работала минимально – сначал

Она терпеть не могла корпоративы. Не потому, что людей не любила – любила. Не потому, что выпивку не любила – любила. А потому, что каждый раз, выпив три бокала шампанского, она начинала говорить правду. А правда никому не нравится. Тем более – на корпоративах. В этот раз сборище назначили на пятницу в ресторане «Прага», на Арбате. Начальник сказал: – Явка обязательна. Начальника звали Вячеслав Витальевич, он был толстый, лысый и считал себя центром Вселенной. Она его, мягко говоря, недолюбливала. Не из-за внешности – из-за того, что он говорил: – Мы – семья. Каждый раз, когда он это говорил, ее чуть ли не тошнило. Какая семья? Он уволил ее подругу за месяц до декрета! Он не платил премии, потому что «кризис»! Он орал на подчиненных, как на провинившихся собак. Семья – это про любовь. А здесь был самый настоящий концлагерь с дресс-кодом. Поэтому она поклялась себе: буду пить сок. Только сок. Ни грамма алкоголя. Иначе – беда. План провалился на первом тосте. – За компанию! – сказал нач