Галерея Гениев и Злодеев

Осенью 1812 года в Тарутинском лагере, в просторной избе, почивал главнокомандующий всеми русскими aрмиями. Изба была натоплена жарко, у дверей дремал денщик. Почивал светлейший долго, сладко, по-стариковски, а из лагеря в Петербург тем временем летели доносы. Писали, что светлейший ленив, что спит по восемнадцати часов в сутки, что при особе его состоит молоденькая особа, переодетая казачком… Доносы были, скажем прямо, не совсем клеветою. А войну старик тем не менее выиграл – единственную войну, которую Россия не имела права проиграть! Был он к 1812 году тучен, тяжёл, одноглаз; в седло садился с трудом, армию объезжал в коляске, а на докладах, случалось, дремал. Чёрной повязки, кстати, не носил – её придумали потом кинематографисты. Зато имел этот сонный старик биографию, от которой становится не по себе. Дважды турецкая пуля прошибала ему голову навылет – под Алуштой и под Очаковом, – и дважды он выживал вопреки всей медицине. Хирург Массо записал тогда слова, ставшие пророчеством:

Глухой осенней ночью 1704 года к воротам гетманского замка в Батурине прибежала в одной шубейке девушка. Батурин спал, в гетманских покоях горел одинокий огонь. Караульные сердюки оторопели, ведь перед ними стояла Мотря, дочь генерального судьи Василия Кочубея, первая красавица старшинской Украины. Прибежала она в ночи не от разбойников и не от пожара. Прибежала к жениху. А жениху этому было без малого семьдесят лет, и приходился он ей крёстным отцом… Звали жениха Иван Степанович Мазепа. Был он и в седые годы статен, сухощав, держался в седле по-молодому; усы носил казацкие, взгляд имел острый и ласковый разом. Породы он был шляхетской, учился в Киеве, доучивался у иезуитов в Польше, при дворе короля Яна-Казимира ходил в пажах, служил потом гетману Дорошенко, после – Самойловичу, и каждого, кому служил, ухитрился пережить и переиграть. Королям и царям, панам и казакам – всем умел угодить сей человек! Пётр верил ему двадцать лет, как самому себе. Молва, правда, рассказывала о молодом М

Далеко за полночь от подъезда петербургского Английского клуба отъезжали кареты – игра перебиралась на квартиру к хозяину «Современника». Там, без посторонних глаз, можно было бросаться миллионами. Министры и генералы, откупщики и сенаторы – все оставляли за этим зелёным сукном целые состояния. А выигрывал чаще всех угрюмый господин с глухим голосом, который писал про горе мужицкое, про бурлаков и про несжатую полосу… Звали его Николай Алексеевич Некрасов. – Не везёт мне нынче, Николай Алексеевич, – вздыхал, бывало, сановный партнёр, отодвигая груду ассигнаций. – В картах, ваше высокопревосходительство, везёт тому, кто не зевает. Поглядим, читатель, на этого человека в упор. Был он жёлчен, сутул, вечно хандрил, говорил тихо и глядел исподлобья. За карточным столом преображался: память имел феноменальную, варианты считал холодно, как машина, и ежели удача отворачивалась, то вставал и уходил без сожалений. Сам признавался без ложной скромности: «Одно время я был в выигрыше до 600 тысяч».

В сентябре 1868 года королева Испании Изабелла II отдыхала на водах в Сан-Себастьяне. Сентябрь на Бискайском побережье хорош: волны, музыка на эспланаде, нарядная публика, и при особе королевы состоял интендант Карлос Марфори, мужчина видный и услужливый. Туда, на побережье, и принесли ей депешу. Депеша была прескверная! Королева развернула бумагу и нахмурилась. – Эскадра в Кадисе взбунтовалась, ваше величество. Адмирал Топете поднял флот… – Опять пронунсиаменто? Господи, который уже по счёту… Счёт военным мятежам в Испании давно был потерян. Только на сей раз страна бунтовала не против министров, а против самой королевы. Была она дородна, добродушна и близорука, лицом простовата – бурбонская порода в женском исполнении выглядит грубовато. В одной руке, фигурально говоря, держала чётки, в другой веер, и обе руки были при деле. Королевой её сделали в три года от роду – отец незадолго до её рождения отменил салический закон, дабы корона досталась дочери, а не брату Карлосу. Дядюшка дон

Первого февраля 1774 года по Яицкому городку двигался свадебный поезд. Звонили колокола, палили из пушек, казаки орали «ура», а в санях ехал чернобородый, смуглый, в красном кафтане жених. Венчаться изволил сам «император Пётр Фёдорович». Невесту, семнадцатилетнюю казачку Устинью Кузнецову, везли в церковь Петра и Павла, как настоящую царицу… Одна беда: у «императора» уже имелась жена. И даже не одна, если считать ту, настоящую, что сидела на петербургском престоле! Разберёмся, читатель, в этом странном семействе. Жених был собою неказист: росту среднего, смуглый, волосы стрижены в кружок, борода чёрная, глаза быстрые, цыганские. Было ему в ту пору лет тридцать с небольшим, а за плечами у этого онского казака было уже две войны, прусская и турецкая, чин хорунжего, побеги, остроги и такая путанная жизнь, что сам, пожалуй, не разобрался бы в ней без следователей. Грамоты не знал вовсе – «царь», не умевший подписать собственного манифеста (отговаривался хитро: до Москвы, мол, руки не при

На фермерском рынке в Торонто пожилая дама в стареньком пальто торговала яйцами, банками варенья и акварелями собственной работы. Покупатели нахваливали варенье, торговались за акварельки и никому из них в голову не приходило, что перед ними дочь русского императора. Звали её Ольга Александровна Романова… А ведь начиналась эта жизнь так, что глаза слепило от золота! Присмотримся, читатель, к нашей героине повнимательнее. Родилась она в 1882 году – единственный порфирородный ребёнок Александра III, то есть рождённый уже при царствующем отце. Красавицей не слыла: лицо простое, скуластое, зато глаза отцовские, прямые и ясные. Придворные платья терпеть не могла, ходила в простых льняных, а пышные бальные наряды насмешливо звала «доспехами». Откуда в багрянородной царевне этакая простота? Из Гатчины, я думаю… Там, в «раю её детства», как скажет она потом в мемуарах, отец-богатырь, гнувший пальцами серебряные рубли, учил младшую дочь не чваниться и работать руками. Рисовала она с малых лет

Душной августовской ночью 1917 года по чёрной лестнице петроградского дома спускался немолодой господин с саквояжем. Света он не зажигал и ступал осторожно – лестница предательски скрипела. Ещё вчера перед ним распахивались двери министерств и посольств, а банкиры Лондона и Парижа почитали за честь его рукопожатие. Теперь один из богатейших людей России уходил из столицы, будто вор… Звали его Алексей Иванович Путилов. Познакомимся, читатель, с нашим беглецом поближе. Был он собою невзрачен: сутуловат, тих, глаза усталые и чуть насмешливые. Великолепия не терпел вовсе! Современники божились, что сюртук у него единственный и тот штопаный, а на заседания правления крупнейшего банка империи он являлся в столь потёртом пиджаке, что конфузились швейцары. Между тем по части денег сей скромник был из первой пятёрки богатейших людей империи – о таких состояниях не смели мечтать и министры! В юности ему сулили профессорскую кафедру по юридической части, однако кафедре он предпочёл канцелярский с

В ночь на 25 июня 1784 года в Царском Селе горели окна одного из покоев. Екатерина не отходила от постели больного пятые сутки кряду. Молодой генерал-адъютант метался в горячке, и лучшие лекари империи только разводили руками. Под утро он затих, а императрица всея России, повелительница миллионов, упала рядом без чувств и не поднималась потом неделями. Звали этого юношу Александр Дмитриевич Ланской. Было ему двадцать шесть лет. Был он собою красавец, читатель, – высокий, тонкий в стане, с лицом нежным, почти девичьим, и глазами добрыми, в которых, по слову самой Екатерины, «душа искрилась из глаз». Происхождения самого скромного: смоленский дворянчик, сын армейского капитана, явившийся ко двору в чине поручика без гроша в кармане и без единой связи. Не было в нём ни орловской удали, ни потёмкинского размаха, ни той хищной хватки, какой отличались прочие временщики. Был он кроток, негорд, услужлив. «Сущий ангел», – говорили о нём при дворе, и говорили, что удивительно, без обычной прид

Двадцать четвёртого сентября 1782 года театр гремел от хохота. Денис Иванович Фонвизин сидел в ложе, теребя манжету, и слушал, как зал заходится над его Митрофанушкой. Давали бенефис первого актёра века – Ивана Афанасьевича Дмитревского, и шло сие в деревянном театре купца Книппера, что на Царицыном лугу в Петербурге. Публика смеялась так, что, по старому обычаю, бросала на сцену кошельки! А после спектакля, как гласит предание, к сочинителю подошёл Потёмкин – грузный, в орденах, с ленивым прищуром. Правда, тут уж верить приходится на слово. Был ли светлейший в тот вечер в театре и то под сомнением: иные историки уверяют, что Потёмкин пребывал тогда на юге России, а саму фразу приписывают то ему, то Державину. Что именно сказано, доподлинно не знает никто. Молва, со слов того же Дмитревского, передаёт примерно так: – Умри теперь, Денис, или больше ничего не пиши: имя твоё и без того бессмертно. Шутил князь или говорил всерьёз – Бог весть. Но сбылось по слову его страшнее, чем думалос