Доктор Боголюбова

— Этот стол давно пора на помойку. И обои эти ваши бабушкины. У вас тут как в общаге, честное слово. Алла стояла посреди кухни и обводила её взглядом, будто прицениваясь к чужому добру. В руке она держала кружку с чаем, заваренным из Марининой пачки. Марина закрыла холодильник. — Доброе утро, Алла. — Я серьёзно говорю. Так жить нельзя. Купите нормальный гарнитур. Смените плиту, она же ровесница динозавров. Я не виновата, что вы на ремонт жалеете. Сергей сидел в углу и мешал ложкой остывшую кашу. Глаз он не поднимал. Марина поставила чайник на старый стол. Тёмное дерево, светлое пятно у самого края — он достался ей от матери. За ним она в детстве делала уроки. Потом писала диплом. Потом, уже взрослой, подписывала здесь договор на свою первую и единственную квартиру. — Гарнитур стоит денег, — сказала она. — Так у Серёжи попроси. Он брат, не чужой человек. А мне до аванса ещё неделю терпеть. До аванса. Эти два слова Алла повторяла два года подряд. — Кашу будешь? — спросила Марина. — Я по

"Папа знает лучше" — белые буквы выехали поверх видео. Незнакомый мужчина в свитере цвета мокрого песка раскладывал на ковре сенсорные коробки. Крупа, пуговицы, лоскуты по цвету. Марина знала эту раскладку наизусть. Она собирала её девять лет. — Авторские методики папы-психолога Олега, — прочитала она вслух. Голос прозвучал ровно. Кофе в чашке давно остыл. За окном гудел лифт. Палец завис над экраном. Мужчина на видео был её муж. Она пролистала дальше. Реклама вела на платформу с курсами. Тариф — 5 900 ₽. Купили больше двухсот человек. На обложке лежала синяя тетрадь в клетку, раскрытая на странице с её почерком. Её тетрадь. Её почерк. Её речевые игры, расписанные по неделям. Марина нажала на превью урока. Голос мужа заполнил кухню. — Сегодня про коробку изобилия, — бодро говорил Олег с экрана. — Моя авторская находка. Находка была её. Она придумала эту коробку четыре года назад, для мальчика, который боялся новых фактур. В коридоре щёлкнул замок. — Я дома! — крикнул настоящий Олег. —

— Сними-ка их. Дай взглянуть. Тамара Леонидовна протянула руку через стол. Ладонь раскрытая, требовательная. Марина застыла. В ушах были мамины серьги. Две золотые капли с тонким узором. — Это серьги моей мамы, — сказала она. — Я вижу, что вещь не из дешёвых. — Свекровь чуть склонила голову. — Старинная работа. Такому у молодой женщины в шкатулке не место. Андрей разливал чай. На блюде стыл недоеденный торт. Пахло корицей и погасшими свечами — тридцать шесть штук задули минуту назад. — Мам, ну хватит, — пробормотал он. — А что я такого сказала? — Тамара Леонидовна выпрямилась. — В семье ценные вещи хранит старшая. Так заведено. Глава рода отвечает за наследие. Марина положила вилку. Тихо, без звона. — Я и храню. Это память о маме. — Память — это фотографии. — Свекровь придвинула блюдце. — А золото надо беречь. Мало ли что. Квартиру обчистят. Потеряешь в раздевалке. Замок сломается. Я уберу к себе. Для сохранности. — К себе? — У меня сейф. У меня порядок. У меня всё будет под присмотром

— Тебе письмо из суда. Заказным. Артём положил на кухонный стол толстый белый конверт. Марина выключила плиту. На штампе значилось: "Районный суд". Внутри — иск на двести восемьдесят семь тысяч рублей. Управляющая компания требовала взыскать задолженность по коммунальным услугам и обратить взыскание на квартиру. Чашка с золотой каёмкой выпала из руки. Не разбилась — упала на полотенце. — Это ошибка, — сказала Марина. — Лариса звонила утром, — Артём потёр подбородок. — Сказала, что у нас уже больше полугода не платится квартплата. Она же в "Жилкомфорте" сидит. — Я плачу через приложение. Каждое десятое. — Покажи. Марина открыла телефон. Длинный список переводов. Четыре тысячи восемьсот, четыре тысячи семьсот, четыре девятьсот. Каждый месяц — почти ровная сумма за их шестьдесят два квадратных метра в новостройке. — Я тебе верю, — Артём смотрел в окно. — Но в суде лежит другая бумага. Телефон Марины загудел. — Ну вот, Артёмушка прав, — голос Ларисы прозвучал ласково. — Я же предупреждала.

— Маринка, тебе же скучно сидеть дома. Что молодой женщине целыми днями делать — телевизор смотреть? Тамара Викторовна поставила чашку с золотой каёмкой на блюдце. Стол был накрыт по-семейному: пирожки с капустой, варенье из чёрной смородины, чай в фарфоровом сервизе. Марина опустила глаза на свой живот. Тридцать вторая неделя. Декрет — третий месяц. До этого она шесть лет работала экономистом в банке. Сейчас — гладила пелёнки и считала дни. — Я бы и рада, — осторожно сказала Марина. — Но врач не велит больших нагрузок. — Какие нагрузки, доченька? — Тамара Викторовна махнула рукой. — У нас в офисе тихо. Полы протереть, чашки помыть. Тридцать тысяч в месяц. На приданое малышу. Денис кивнул, не отрываясь от телефона. — Соглашайся, Маринка. Мама дело предлагает. Марина перевела дыхание. До декретных оставалось ещё несколько месяцев. Денис стал раздражаться при разговорах о деньгах. — Хорошо, — тихо сказала она. — Попробую. Тамара Викторовна улыбнулась снисходительной улыбкой. — Вот и умни

— Аня, коляску надо продать. Срочно. Кирилл бросил ключи на стол. Не разулся. Не поцеловал. Прошёл сразу на кухню, где Анна резала помидоры для салата. — Какую коляску? — Она положила нож. Живот мешал стоять у стола вплотную. — Эту. Трансформер. Inglesina. Которую тебе на девичник подарили. — Зачем? — Мама. У мамы микрозайм. Анна посмотрела на мужа. Он стоял спиной к окну, и солнце било в затылок. Лица почти не видно. — Сколько? — Девяносто. Под бешеные проценты. — Когда взяла? — В январе. Я узнал вчера. Анна вытерла руки полотенцем. Медленно. Не глядя на Кирилла. — Кирилл. Я на восьмом месяце. До родов три недели. — Анют. — Голос смягчился. Он сделал шаг к ней. — Это временно. Продадим, закроем долг, после родов купим новую. Любую. Хочешь — ту же самую. — Inglesina стоит восемьдесят четыре тысячи. — Продашь за шестьдесят пять. Найдём. На Авито миллион таких объявлений. — А почему я? — Что — почему? — Почему я продаю свою коляску, чтобы закрыть долг твоей матери? Кирилл наклонился, упё

— Один. Два. Три. Громче, Маринка, я тебя не слышу. Денис поставил локти на стол, над тарелкой жены поднимался пар от куриного супа с лапшой, и Марина медленно положила ложку на край тарелки. Соня замерла с куском хлеба у рта, Тёма уткнулся в котлету, и в кухне, как всегда в декабре, сквозило от окна. — Денис, перестань. При детях. — Считай. Это для твоей же пользы. Контроль. Иначе ты опять наберёшь, как зимой. В коридоре пискнул телефон. Алла Викторовна. Денис кивнул на тарелку, и звонок прекратился сам. — Громче. Пусть видят, как это работает. Марина зачерпнула ложку. Морковь, две лапшинки, ломтик курицы. — Четыре. — Громче. — Четыре, — повторила она. Без выражения. — Молодец. Видите, ребята? Так мама учится себя уважать. У нас в семье считают всё. И деньги, и ложки. Соня посмотрела на хлеб. Хлеб в руке дрогнул. — Пять. — Мам, а суп вкусный? — тихо спросила Соня. — Не отвлекай, — отрезал Денис. — Мама считает. Тёма отодвинул котлету к краю тарелки. Тарелка тонко звякнула о вилку. Зап

Утро вторника пахло свежим кофе и подгоревшим тостом. На дверце холодильника поскрипывала магнитная буква "М": Денис прицепил её в день нашей помолвки, семь лет назад. Я размешивала ложкой сахар и прикидывала, успею ли к пятнице закрыть квартальный отчёт по салону. Денис сел напротив, отодвинул чашку и заговорил ровно, как будто читал служебную записку. — Марин, нам нужно поговорить. Маме нужна пекарня. Я подняла глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, туда, где соседский кот точил когти о ствол берёзы. — Какая пекарня? — "Тамара придумала пекарню, продавай салон", — повторил он буднично, будто речь шла о ремонте на даче. — Сумма выходит восемь миллионов. Первый транш нужен в течение двух недель. Без салона мы её не закроем. В горле сухо щёлкнуло. Семь лет назад я открыла "Лиану" в подвале на сорока квадратах. Сегодня это четыре этажа, сорок две сотрудницы, запись на полтора месяца вперёд. — Денис, салон — это не вклад на чёрный день. Это сорок две зарплаты и сорок две семьи. Он постуч

— Марина, гости ждут. Олег постучал ножом по краю бокала. Тонкий звон повис над столом. — Ты ничего не хочешь нам сказать? Разговоры стихли. Соседка Рита застыла с салатной ложкой в руке. Тамара Григорьевна поджала губы и кивнула сыну. Давай, мол. Как положено. Марина опустила глаза в тарелку. — Расскажи людям, — Олег повёл рукой над столом. — Как ты утром любезничала с соседом у подъезда. — Я просто поздоровалась. — Поздоровалась. — Он повторил это слово так, будто поймал её на лжи. — Видите? Даже сейчас выкручивается. Кто-то нервно хохотнул. Сосед сверху уткнулся в рюмку. Его жена принялась разглядывать скатерть — ту самую, в красную вишню, что Тамара Григорьевна доставала к каждому празднику. — Олег, не надо, — тихо попросила Марина. — Я не «надо». Я воспитываю. — Он откинулся на спинку стула. — В нашей семье принято быть честными. Встань. Она не двинулась. — Встань, — повторил он. Мягко. Так мягко, что Рита опустила взгляд в салат. Марина поднялась. Стул царапнул пол. — Простите ме

— Эту полку завтра разберём, — Вадим даже не поднял глаз от телефона. — Хватит копить макулатуру. Марина опустила чашку на блюдце. Чай качнулся, но не пролился. В кухне пахло корицей и старой бумагой — она утром перелистывала отцовский том Достоевского, тот самый, с карандашными пометками на полях. — Это книги моих родителей. — Это пыль и плесень. — Вадим наконец оторвался от экрана. — Марин, мы взрослые люди. Прикладные навыки. Бизнес-литература. А не "вздохи Цветаевой". — Я работаю с книгами. Это моя профессия. — Реставратор в музее — это не профессия, это хобби. — Он усмехнулся. — За такое пусть платит государство, а мы экономим. Антонина Павловна подкладывала ему второй кусок пирога. Она кивала каждому слову сына. — Правильно, Вадик. У Марины полки до потолка, а толку ноль. У соседки внук в шестнадцать лет уже миллион поднял. Без всякой Ахматовой. Марина перевела взгляд на свекровь. Сказала ровно: — Антонина Павловна, я библиотекой не торгую. — Никто и не просит. Просто разобрать.