Котофеня

Людмила выключила свет в подсобке, проверила замок на холодильнике и потянула на себя тяжёлую дверь. Петли скрипнули. Октябрьский воздух ударил в лицо, мокрый, с привкусом палой листвы и выхлопных газов от трассы. Пальцы сразу заныли, и она сунула руки в карманы синего рабочего халата. На бетонной ступеньке крыльца сидел кот. Рыжий, крупный, с надорванным левым ухом и тусклой шерстью. Не тощий до рёбер, но и не домашний. Сидел ровно, как фигурка на комоде, и смотрел на неё круглыми жёлтыми глазами. Не мяукал. Просто сидел. – Ну, здравствуй, бродяга. Людмила вернулась в магазин, отрезала кусок варёной колбасы из тех обрезков, что копились за день в лотке у нарезки, положила в пластиковую миску. Белую, с отколотым краем. Миска эта жила на подоконнике в подсобке уже года два, с тех пор как прежний продавец Галка кормила из неё дворовых псов. Людмила поставила миску на ступеньку перед котом. Кот посмотрел на колбасу. Понюхал. Отвернулся. – Ишь ты, привередливый какой. Ну, не хочешь, не над

Поводок висел на крючке в прихожей уже полтора года. Коричневая кожа потрескалась, карабин покрылся зеленоватым налётом. Геннадий Петрович каждое утро проходил мимо, задевал плечом стену, и поводок чуть покачивался. Как маятник, который никто не заводит. Восемь часов. Хлеб, аптека, сквер. Маршрут не менялся со дня похорон Тамары. Она тоже ходила этой дорогой, только с Шариком на том самом поводке, и соседи махали ей из окон. А теперь Шарика нет. И Тамары нет. И никто не машет. Маршрут остался, как борозда от колеса в размокшей глине, куда ногу ставишь просто по привычке. Октябрь выдался мокрый, с тяжёлым небом и запахом прелой листвы, которая липла к подошвам на каждом шагу. Геннадий купил буханку бородинского в пекарне у рынка. Горячая корка грела ладонь через целлофан, и это было, пожалуй, самое тёплое, что случалось с ним за день. У аптеки взял валидол, пересчитал мелочь на кассе. Хватило впритык. Фармацевт, молодая девица с длинными ногтями, посмотрела на него так, как смотрят на м

Рыжуха утащила тапочки в третий раз за неделю. Нина нашла их под батареей в коридоре, обмятые, в рыжей шерсти, и подумала: если Виктор увидит, вечер закончится хлопком двери. Она подняла тапочки, отряхнула. Клетчатые, стоптанные, с продавленными пятками. Виктор носил их лет пять и менять отказывался, потому что «нога привыкла, а новые жмут». Нина сунула тапочки в обувной шкаф, на верхнюю полку, куда кошка точно не доберётся. Хотя с Рыжухой никогда нельзя было быть уверенной. На кухне шипело масло. Картошка, нарезанная кругляшами, лежала на разделочной доске, и пальцы у Нины были шершавые от крахмала. Она бросила первую порцию на сковороду, отступила от брызг и вытерла руки о фартук. За окном кухни темнело, во дворе загорелся фонарь, и его свет лёг на подоконник тусклой полосой. Рыжуха лежала у батареи, вытянув передние лапы. Белое пятно на груди поднималось и опускалось часто, будто кошка только что бежала по лестнице, хотя она не двигалась уже час. Бока у неё были круглые, тугие, и Ни

Тося сидела в кроватке раньше, чем Марина успевала положить туда Дениса. Третьи сутки подряд серая кошка занимала угол между подушкой и бортиком, и никакие шлепки полотенцем не помогали. Марина вытащила сына из ванночки, промокнула полотенцем складочки на шее, за ушами, под коленками. Денис зажмурился, выпятил нижнюю губу, готовясь заорать, но тёплая фланель сработала быстрее: Марина завернула его в капюшон с ушками, прижала к халату и уткнулась носом в макушку. Пахло детским мылом и молочной теплотой, той самой, от которой у неё каждый раз размягчалось что-то в рёбрах. В детской горел ночник. Жёлтый круг ложился на стену, высвечивая полку с погремушками и край кроватки. И Тосю. Кошка лежала на фланелевом одеяльце с жёлтыми утятами, подобрав под себя лапы, и смотрела на Марину не моргая, будто имела на это место больше прав, чем трёхмесячный ребёнок. – Опять? Марина переложила Дениса на пеленальный столик, подошла к кроватке. Шерсть серая, мягкая, и под пальцами, когда она подхватила к

Отец никогда не снимал перчатки на улице. Даже в сентябре, когда все вокруг ходили ещё с голыми руками, он натягивал свои кожаные перчатки, прежде чем выйти из машины, и Катя за шестнадцать лет не помнила ни одного исключения. Лето не в счёт. Перчатки были тёмно-коричневые, на подкладке, купленные в каком-то магазине, который давно закрылся. Мама однажды предложила новые, красивые, из хорошей кожи. Отец посмотрел на неё так, что мама больше не предлагала. Перчатки были его бронёй, его ритуалом, его способом держать мир на расстоянии вытянутой руки, и Катя об этом не задумывалась, потому что привыкла. В тот воскресный вечер, в конце ноября, они возвращались из торгового центра. Отец вёл машину молча, как всегда. За два часа в магазине он сказал, может, двадцать слов, и половина из них была «нет» и «хватит». Дворники скребли по стеклу, размазывая мокрый снег. На заднем сиденье Тёма шуршал пакетом, доставая новый рюкзак и примеряя лямки прямо в машине, а Катя сидела у окна и смотрела, ка

Андрей сначала услышал мух. Их было слишком много для обычного субботнего утра, и тяжёлое гудение тянулось откуда-то из-за забора, со стороны пустыря, где никто не ходил уже лет пять. Он отложил напильник на верстак, вытер руки ветошью. Лопата могла подождать. Чай в термосе давно остыл, но Андрей всё равно отхлебнул, привычно обжёгся о край крышки, поморщился и вытер губы тыльной стороной ладони. В гараже пахло солидолом и нагретым железом. И этот запах был таким же субботним, как тишина пустого дома за спиной, как тиканье часов на кухне, которые он слышал даже отсюда, через две закрытые двери. Три года после развода. Дом остался ему, Лена забрала машину и сына. Андрей не спорил. Подписал бумаги на кухонном столе, и пока ручка шла по бумаге, за окном каркала ворона. Он почему-то запомнил именно это. Не слова, не лицо жены, а ворону. С тех пор суббота выглядела так: гараж, верстак, лопата, термос, тишина. Мухи не умолкали. Он вышел за ворота. Крапива вымахала по пояс, жёсткие листья цеп

Пёс увязался за Ниной на повороте, где дорога уходила от станции к дачам. Она прибавила шаг, но он не отставал, и по гравию за спиной тащился неровный стук его хромающей лапы. Сумка с продуктами оттягивала правое плечо: хлеб, консервы, пачка чая, две банки тушёнки. Нина перехватила ручку левой рукой, и лямка тут же врезалась в ладонь, в то мягкое место между большим и указательным, которое за зиму отвыкло от тяжестей. Сентябрь заканчивался. Солнце село за лесополосу минут двадцать назад, и небо над дачным посёлком было цвета остывшего чая, желтовато-серое, без единого облака. Она не была здесь года три. С тех пор как мать умерла, Нина ни разу не приезжала. Соседка Валентина Сергеевна два раза писала ей, что забор завалился и калитку надо подправить, но Нина отвечала коротко «спасибо, потом», и потом наступало снова, и снова было «потом». А на прошлой неделе позвонил кто-то из правления, сказал: участок зарос, нужно решать. И Нина поехала. Не решать. Просто посмотреть. Пёс шёл в трёх ме

Рыжий кот орал под окнами третьего подъезда так, будто у него отнимали последнее. Никто не вышел, потому что к бездомным котам во дворе привыкли лет пять назад. Форточки захлопнулись почти одновременно на втором и четвёртом этажах. Где-то наверху включили телевизор погромче. А кот не замолчал. Он сидел на бетонном козырьке у входа и драл горло с такой настойчивостью, будто кто-то за дверью был ему должен. Геннадий с пятого этажа не выдержал первым. Вышел в тапках на босу ногу, в растянутой майке, со свёрнутой газетой в руке. – Брысь. Ну ёлки-палки, девять вечера уже. Кот посмотрел на него снизу вверх. Одно ухо дёрнулось. Белое пятно на груди ходило ходуном, как у загнанной собаки после долгого бега. Геннадий махнул газетой. Кот спрыгнул с козырька, отбежал ровно на три шага и сел. И снова заорал. Не жалобно. Требовательно. – Совсем обнаглели. Он сплюнул и пошёл обратно. На лестнице столкнулся с Лидой из двенадцатой. Она спускалась с сыном, четырёхлетним Костей, который волочил пластмас

Виктор поставил миску на пол и отошёл на два шага. Пёс даже не посмотрел в сторону воды. Кухня пахла сыростью от мокрой шерсти, и этот запах забивал всё: и привычный дух заварки, и сладковатый налёт от старой газовой плиты. Виктор потёр переносицу, снял очки, протёр их краем рубашки. Без очков кухня расплывалась, и силуэт пса за холодильником казался просто тёмным пятном у плинтуса. Рыжеватый хвост торчал из щели, поджатый, с комком грязи на кончике. – Ну вот, – сказал Виктор вслух. Никто не ответил. Он надел очки обратно и посмотрел на миску. Розовый пластик, трещина по краю. В приюте сунули вместе с поводком и какой-то бумагой, которую Виктор убрал в карман куртки, не читая. Из приюта они ехали сорок минут. Лена договорилась заранее, по телефону, из своего Новосибирска. Сказала: – Пап, тебе нужен кто-то живой в квартире. Я серьёзно. И Виктор зачем-то согласился. Может, потому что три года молчания в двухкомнатной на Ломоносова уже начали звенеть по ночам, как пустая батарея. А может,

Объявление Клавдия Семёновна написала от руки, потому что принтера у неё не было, а идти в салон за сто рублей показалось глупо. «Отдам кота, 300 руб., приучен к лотку, ест всё», и номер телефона снизу, каждая цифра отдельно, чтобы разборчиво. Скотч она отрывала зубами, потому что ножницы остались на кухне, а идти обратно не хотелось. Приклеила листок на дверь подъезда, рядом с рекламой натяжных потолков, и постояла, разглядывая свой почерк. Буквы вышли крупные, немного кривые. В подъезде пахло свежей краской: накануне маляры прошлись по перилам, и бурый цвет ещё блестел, липкий на вид. Клавдия поднялась на третий этаж, придерживаясь за стену, чтобы не задеть. Степан ждал у двери. Серый, крупный, с надорванным левым ухом, след давней дворовой драки, после которой Клавдия две недели мазала ему ухо зелёнкой, а он терпел и только щурился. Сейчас он сидел ровно, как статуэтка, и смотрел на неё снизу вверх, не мигая. – Ну вот, – сказала Клавдия и закрыла за собой дверь. – Ну вот и всё. Степ