Рассказы Андрея. Ликбез.

Кулак Сергея Павловича обрушился на дубовую столешницу так, что подпрыгнул графин и звякнули стаканы. — Я тебе ещё раз повторяю, щенок. Ты её больше не увидишь. Антон стоял у двери ординаторской, не отвечая. Он смотрел не в глаза главврачу, а на его руку — крупную, в перстне, с побелевшими костяшками. — Ты меня слышишь, Хорунжий? — Сергей Павлович поднялся из кресла. — Или у тебя в детдоме слух отшибли? — Слышу. — Не слышишь. Иначе бы давно понял. Жалюзи на окне были опущены наполовину. Хирургический свет лампы под потолком резал глаза. За дверью прошла медсестра, каблуки стукнули по линолеуму и стихли в конце коридора. — Лиза — моя дочь, — сказал главврач тише, но от этой тишины стало холоднее, чем от крика. — Ей 22. Через два месяца — ординатура в Швейцарии. Через год — кафедра. Через пять — своя клиника. Ты в этой цепочке кто? Антон молчал. — Ты — никто. Сирота без отчества. Интерн с зарплатой в три копейки. Комната в общаге, две рубашки и пара ботинок. Я навёл справки. У тебя даже

Серая тряпка шлёпнулась о кафель с глухим, мокрым звуком. Вера Андреевна провела ею по линолеуму медленным полукругом, и грязная вода потекла к плинтусу тонкой струйкой. В приёмном покое пахло хлоркой, мокрой ветошью и чем-то ещё — тем особенным больничным запахом, который не выветривается никогда, сколько ни мой. Часы над постом тикали громко, отчётливо. 7 утра. Смена начиналась в 6, и за час Вера успела протереть оба коридора и обе уборных. Спина не болела — за 7 лет она привыкла к любой работе. Болели руки. Не от тряпки. От памяти. — Эй, бабуль, — раздалось сзади. — Тут разлили, видишь? Молоденькая медсестра в розовой пижаме под халатом указывала пальцем в угол, где у стены растеклась лужица кофе. Стаканчик валялся рядом, смятый. Вера выпрямилась, посмотрела не на лужу, а на девочку. Та была лет 22-х, не больше, с подведёнными стрелками и жвачкой за щекой. — Сейчас уберу. — Ну, давай, не стой, — медсестра уже отвернулась, листая телефон. Вера наклонилась, выжала тряпку в ведро. Вода

Стеклянная дверь приемного покоя загудела от удара. Не постучали — упали. С той стороны, в желтом круге фонаря над крыльцом, темнела куча тряпья. Куча шевелилась. — Настя! — крикнула с поста санитарка Зинаида Павловна. — Глянь, опять кто-то приполз. Настя Журавская оторвалась от журнала, в котором уже час пыталась дописать вчерашнюю смену. Часы над дверью показывали 23 минуты первого. Старое здание роддома на улице Заречной скрипело по ночам как корабль — где-то в трубах стонала вода, в дальнем крыле эхом отдавались шаги дежурного охранника, за стеной операционной кто-то монотонно мыл пол. Она подошла к двери. За стеклом, на бетонных ступенях, лежала женщина. Лица не видно — только грязная зеленая куртка, надорванная по шву, и торчащий из-под нее живот. Большой. Очень большой. — Зинаида Павловна, носилки. — Куда носилки. Без документов же. — Носилки, я сказала. Санитарка пожала плечами, ушаркала в коридор. Настя нажала на кнопку домофона, замок щелкнул. На крыльцо ударил холодный возду

Нотариус Семён Игоревич, полноватый мужчина с аккуратной бородкой, торжественно поднял очки на переносице и раскрыл голубую папку с завещанием. Вика сидела напротив него на жёстком стуле и так крепко сжимала ручку сумочки, что побелели пальцы. Рядом расположились родственники покойной тёти Аллы: двоюродный брат Геннадий с красным носом, его жена Светка в леопардовом платье и дальняя племянница Элла, накрашенная так ярко, будто пришла не на оглашение завещания, а на собственную свадьбу. А прежде чем продолжим, друзья, напишите, из какого вы города — интересно узнать, как далеко разлетаются наши истории. — Согласно последней воле Аллы Викторовны Крыловой, — начал нотариус ровным голосом, — всё её имущество, включая квартиру на улице Гагарина, дачный участок, автомобиль «Тойота Камри», денежные средства на банковских счетах, а также семейные драгоценности, переходят в собственность племянницы Виктории Андреевны Соловьёвой. Вика почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Геннадий вскоч

Едва Оля приблизилась к двери квартиры, как разговор внутри заставил её замереть на лестничной площадке. — Главное, чтобы эта подкидышка не узнала правду, — звенел голос тёти Галины, женщины, которую Оля до сегодняшнего утра считала самым близким человеком на свете. — А то представляешь, сколько она отхватит от наследства отца? Нет уж, пусть думает, что мы её из приюта взяли из доброты душевной. Второй голос был незнакомым, низким, с хрипотцой: — Галя, ты гений. Держать девчонку в чёрном теле двадцать восемь лет, заставлять на тебя горбатиться, а она даже не догадывалась, что её папаша — Виктор Сергеевич Громов собственной персоной. Если бы не авария, никто бы и не узнал. Оля прислонилась к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В руке она всё ещё сжимала конверт из генетической лаборатории. Тот самый, за который отдала последние деньги, скопленные с трёх подработок. После похорон Виктора Сергеевича Громова, которого она знала только как «дядю Витю», знакомого тёти Галины, к не

Лада выбежала из зала суда так стремительно, что молодой охранник у входа даже привстал, испугавшись, что она споткнётся на мраморных ступенях. В руках она сжимала папку с решением суда, и пальцы у неё побелели от напряжения. Пятнадцать миллионов рублей. Её клиентка, молодая мать троих детей, наконец-то получит компенсацию за страшную врачебную ошибку, которая едва не стоила ей жизни. Дело казалось безнадёжным. Против Лады выступала целая команда адвокатов частной клиники, за которой стояли деньги, связи и уверенность в собственной безнаказанности. Но Лада не отступила. Она собирала доказательства по крупицам, искала свидетелей, поднимала архивы, изучала медицинские документы до глубокой ночи, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. И вот победа. Судья огласил решение, а представитель клиники сидел с таким лицом, будто проглотил лимон вместе с кожурой. Лада едва удержалась, чтобы не рассмеяться от облегчения. «Максим обрадуется», — думала она, садясь в свой серебристый «Соля

— Куропатов на проводе, — сказала старшая медсестра Валентина Павловна, прикрывая трубку ладонью и глядя на Андрея так, будто сообщала о пожаре. Андрей Ефимович Лыков, дежурный врач третьей городской больницы, стоял посреди приёмного покоя в мятом халате, с остывшим чаем в руке и слушал, как за стеной плачет ребёнок. Не капризничает — плачет по-настоящему, захлёбываясь, как плачут дети, которые уже не ждут, что кто-то придёт. — Скажите, что я занят. — Андрей Ефимович, это Куропатов. Заместитель главы города. Он звонит по поводу палаты для жены. — Я знаю, кто такой Куропатов. Скажите, что я занят. Валентина Павловна поджала губы — у неё это означало крайнюю степень несогласия — и сказала в трубку что-то дипломатичное. Андрей допил холодный чай и пошёл на плач. В смотровой на кушетке сидела молодая цыганка — худая, смуглая, с разбитой скулой и глазами, в которых стояла такая чёрная тоска, что Андрей на секунду остановился в дверях. На коленях у неё сидел мальчик лет трёх, вцепившийся в м