Истории на вечер

– Улыбайся, Оля. У тебя такое лицо, будто тебя силком привели, – сказала мама, поправляя перед зеркалом жемчужные бусы. Я держала в руках коробку с сахарными пионами для торта и старалась не раздавить один лепесток. Пионы получились нежные, почти настоящие: белые края, розовая серединка, тонкие прожилки на листьях. Я делала их до двух ночи, сидя на кухне в фартуке и старых тапочках, потому что мама любила именно такие цветы. – Я улыбаюсь, – ответила я. – Нет, ты терпишь. Это разные вещи. Она повернулась ко мне. В новом бордовом платье, с высокой причёской и праздничной помадой мама выглядела торжественно и чуть сердито, как директор школы перед линейкой. Ей исполнялось семьдесят, но она до сих пор умела одним взглядом вернуть меня в мои пятнадцать лет, когда я боялась получить замечание при гостях. – Мам, гости уже собираются. Мне надо отнести украшения на кухню. – Пирожные твои там уже поставили? – Поставили. И закуски. И торт соберут через полчаса, как договаривались. – Хорошо. Толь

– Только не снимай фату до самой росписи, ясно? Я стояла перед высоким зеркалом в комнате невесты и держала в руках булавку с маленькой жемчужиной. За спиной шуршала юбка платья, на столике остывал чай, а за дверью кто-то смеялся и просил фотографа не ставить всех «как на школьную линейку». Аглая Матвеевна, мама моего жениха, поправляла на моей голове кружевную фату так сосредоточенно, будто невеста была не я, а манекен в дорогом салоне. – Она немного тянет, – сказала я осторожно. – Красота всегда немного тянет, Надя. Я встретилась с ней глазами в зеркале. Аглая Матвеевна улыбалась, но улыбка эта никогда не доходила до глаз. У неё вообще всё было отдельно: голос мягкий, слова гладкие, взгляд холодный, пальцы быстрые, как у швеи, которая привыкла подгонять чужие вещи под свой вкус. – Я могу заколоть её ниже, – предложила Юля, моя подруга. – Тогда будет легче. – Не надо, – сразу ответила Аглая Матвеевна. – У нас так не носят. Вот это «у нас» я слышала уже третий месяц. С того самого дня

– Варя, отойди от стола. С клиентами будет разговаривать Мирон. Мама сказала это спокойно. Даже буднично. Так, будто просила меня подвинуть вазу с образцами ткани, а не выйти из переговоров, которые я готовила три недели. Я держала в руках папку с эскизами и сначала решила, что ослышалась. – Мам, это заказ Грачёвых. Я с ними работаю с первого звонка. – Больше не работаешь. За длинным столом сидели заказчики: супруги Грачёвы и их дизайнер. Сдержанные люди, из тех, кто не повышает голос, но потом одним письмом может закрыть все дальнейшие разговоры. На столе лежали образцы льна, бархата, тесьмы, деревянные кольца, мои распечатки с расчётами и маленькая коробка с кусочками карнизного профиля. Мирон, мой младший брат, стоял у окна и листал телефон. До этой минуты он вообще не участвовал в разговоре. Пришёл в салон за десять минут до встречи, спросил, есть ли кофе, и успел дважды сказать, что ткань «плюс-минус одинаковая». Грачёвы переглянулись уже тогда. – Агния Петровна, – осторожно сказ

– Алёна, ты опять за машинкой сидела всю ночь? Глеб стоял на пороге моей мастерской с кружкой кофе в руке и смотрел на меня так, будто застал не жену за работой, а ребёнка с конфетами перед обедом. Я подняла голову от стола. Перед глазами всё плыло: белая ткань, синие нитки, мелкая разметка, лампа, от которой уже ныло в висках. На манекене висел почти готовый костюм для девочки из танцевального кружка. До сдачи оставалось совсем немного, а я, как обычно, переоценила собственные силы и согласилась «чуть-чуть переделать рукава», что на деле означало распороть половину изделия. – Не всю, – сказала я. – Я два раза моргнула. – Очень смешно. – Зато рукава теперь не торчат, как крылья у сердитого гуся. Глеб поставил кофе рядом с машинкой и осторожно забрал из-под моей руки ножницы. – На сегодня всё. Через час едем к маме. Я застонала. – Только не говори, что я забыла. – Ты не забыла. Ты три раза говорила, что не хочешь ехать. – Это не одно и то же? Глеб улыбнулся, но улыбка получилась винова

– Не трогай сервант, Надя. Я уже сказала оценщику: всё пойдёт одним списком. Жанна стояла посреди бабушкиной комнаты в светлом костюме и с рулеткой в руке. Рулетка была новая, блестящая, с жёлтой кнопкой. Она щёлкала ею по подоконнику так раздражающе, будто не размеры снимала, а ставила печати на чужой жизни. Я замерла у двери. – Какому оценщику? – Нормальному. Не соседке же Акулине Ильиничне я буду верить, что этот сервант «дорог как память». Акулина Ильинична, бабушкина соседка, сидела на табурете у окна и держала на коленях авоську. Маленькая, круглая, в старом вязаном жилете, она смотрела то на меня, то на Жанну и явно жалела, что зашла «на минутку узнать, нужна ли помощь». – Жанна, мы договаривались ничего не разбирать до нотариуса, – сказала я. Сестра усмехнулась. – Мы договаривались? Это ты сама с собой договаривалась. В комнате пахло пылью, лавандовым мылом и старой полировкой. На стене висел бабушкин ковёр с зелёными птицами. У окна стояло кресло, в котором бабушка Клавдия Се

– Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта корзина? Вадим стоял у кассы с таким видом, будто я не положила на ленту молоко, крупу и яблоки, а решила купить половину магазина вместе с вывеской. Очередь за нами притихла. Женщина с батоном посмотрела на меня сочувственно, потом быстро отвела глаза. Кассирша провела пачку масла, посмотрела на экран и тоже сделала вид, что её здесь нет. – Понимаю, – сказала я. – Я сама всё складывала. – Дарья, не умничай. Вот это его «не умничай» всегда было хуже крика. Крик можно переждать. А это произносилось тихо, почти устало, как будто я снова подвела взрослого, серьёзного человека своим неумением жить. – Я взяла только то, что нужно на неделю, – ответила я. – На неделю? – он хмыкнул. – У тебя всегда всё «нужно». Потом удивляемся, куда деньги уходят. Я посмотрела на ленту. Крупа, овощи, чай, стиральный порошок, курица, сыр, хлеб. Ни икры, ни золотых ложек, ни хрустальной люстры между помидорами. Обычная корзина для обычной жизни. – Вадим, давай дома. – А

– Подпиши, Таисия. И не будем больше тянуть эту неприятную историю. Виктор Егорович положил передо мной тонкий лист в прозрачном файле. Лист скользнул по полированной столешнице и остановился возле моей чашки. Чай в чашке давно остыл, по краю плавала тёмная чаинка, похожая на запятую. За столом сидели мама, моя младшая сестра Снежана и тётя Элеонора, мамина двоюродная родственница, которую звали в семью всякий раз, когда нужно было, чтобы чужой человек поддержал домашний приговор. На подоконнике остывали пирожки с капустой. В прихожей тикали часы с кукушкой, которые отец много лет обещал починить и каждый раз говорил: – Не лезь, Тая, руки не оттуда. Эти часы никогда не куковали при мне. Только хрипло щёлкали внутри, будто хотели что-то сказать, но их всё время перебивали. – Что подписать? – спросила я. Виктор Егорович снял очки и протёр их краем салфетки. Он всегда делал так, когда собирался сказать что-нибудь тяжёлое и хотел выглядеть рассудительным. – Что ты не претендуешь на семейно

– Это что ещё за девица? Я стояла у стены в маленьком нотариальном кабинете и делала вид, что рассматриваю жалюзи. Белые, пыльные, с одной перекошенной пластинкой. За окном шумел проспект, в коридоре кто-то кашлял, а в комнате пахло бумагой, мокрыми пальто и чужой жадностью. Мужчина с широким лицом и узкими глазами смотрел прямо на меня. Его звали Игнат. Я знала это не потому, что мы были знакомы, а потому что Клавдия Мироновна иногда доставала из буфета старую фотографию и говорила: – Вот мой Игнат. В детстве был как одуванчик. А вырос – как репей. Я тогда смеялась. Думала, она шутит. Теперь видела: не совсем. Рядом с Игнатом сидела его жена Сусанна, вся в светлом, с тонким шарфом на шее и лицом женщины, которая заранее обиделась на весь мир, но готова выбрать виноватого поудобнее. Их дочь Яна держала телефон так крепко, будто собиралась записывать каждое слово нотариуса и потом использовать против всех. – Это Майя, – спокойно сказал нотариус. – Она указана в распоряжении Клавдии Мир

– Нина, только не начинай с утра смотреть на меня так, будто я уже в чём-то виноват. Сергей стоял у холодильника с моей кружкой в руке и щурился на полки так, словно сыр мог спрятаться от него за банкой с огурцами. Хотя сыр лежал прямо перед ним, в прозрачном контейнере. Я сама вчера вечером переложила его туда, чтобы утром не рыться. – А я на тебя как-то смотрю? – спросила я, помешивая кашу. – Слишком внимательно. – Удивительно. Двадцать семь лет замужем, а на мужа смотреть уже нельзя. Он усмехнулся, но как-то неровно. Не весело, а так, будто проверял, сработала ли шутка. Последние месяцы Сергей часто так шутил. Сначала говорил что-нибудь колкое, потом тут же следил за моим лицом. Если я молчала, раздражался. Если отвечала, называл меня нервной. – Ты сегодня в банк не заходи, ладно? – бросил он, наконец достав сыр. Рука у меня остановилась над кастрюлей. – Почему? – Там какие-то технические работы. Я вчера пытался перевод сделать, всё зависло. Чтобы не было путаницы, не лезь пока. –

– Ты только не трогай маленькую комнату, – сказал Сергей, даже не повернувшись от плиты. – Я там кое-что придумал. Я остановилась в дверях кухни с рулоном мусорных пакетов в руке. Утро было обычное: на сковороде шипела яичница, в чайнике гудела вода, за окном дворник лениво сгребал мокрые листья к бордюру. Я как раз собиралась разобрать старые коробки в маленькой комнате, где у меня стоял рабочий стол, гладильная доска и шкаф с сезонной одеждой. – Что именно ты придумал? – спросила я. Сергей посыпал яичницу солью, накрыл крышкой и только тогда посмотрел на меня. – Надо будет освободить пространство. Шкаф можно вынести на балкон, стол переставим в спальню, а твои папки сложим в кладовку. – Мои папки? – я не сразу поняла, куда он клонит. – Серёж, я там работаю вечерами. Ты знаешь, что у меня отчёты. – Пора уже не только о работе думать, Нина. Он сказал это с таким видом, будто я целыми днями лежала на диване и перебирала журналы, а не приходила домой с гудящей головой после восьми часов