«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо.
Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога.
Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало
отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда
Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых.
Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий
и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом
и пьяными глазами.
Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками,
ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы
и стучит в свою колотушку.

За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн,
прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки.
Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно
смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется.
Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское
ехидство.
Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу,
забраться в ледник или украсть у мужика курицу.

Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали,
каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные
окна деревенской церкви и, притопывая валенками,
балагурит с дворней.
Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками,
пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет
то горничную, то кухарку.

— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он,
подставляя бабам свою табакерку.
Бабы нюхают и чихают.
Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

— Отдирай, примерзло!

Дают понюхать табаку и собакам.
Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону.
Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом.
А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж.
Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы.
Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь
вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом...

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке
и по нечаянности заснул.
А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста,
а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.
Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой
и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя.
А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают.

А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет,
я вовсе не сплю, а качаю люльку.
Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой,
на деревню, нету никакой моей возможности...
Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру...»

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.
«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться,
а если что, то секи меня, как Сидорову козу.
А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь
к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду.
Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна.
Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь.

А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду
никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить,
всё равно как за мамку Пелагею.

А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много,
а овец нету и собаки не злые.
Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают,
а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской
и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что
пудового сома удержит.
И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что
небось рублей сто кажное...

А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте
их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами,
возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь.
Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».

Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал
с собою внука.
Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них,
и Ванька крякал.
Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой... Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать?
Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц...
Дед не может чтоб не крикнуть:

— Держи, держи... держи! Ах, куцый дьявол!

Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее...
Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки.
Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в
горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину...

«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу.

А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался.
Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой...
А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру,
а гармонию мою никому не отдавай.

Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».

Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт,
купленный накануне за копейку...
Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

На деревню дедушке.

Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу».

Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и,
не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу...

Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне,
сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики,
а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными
ямщиками и звонкими колокольцами.
Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное
письмо в щель...

Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал...
Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги,
и читает письмо кухаркам...
Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом...

___________________________________________

Антон Павлович Чехов (1860 - 1904) "Ванька"