Мур-Мурка и волшебный ошейник.

Часть 150
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Иногда самая страшная беда не в том, что кругом тьма. И даже не в том, что ты заблудился. Самая страшная беда начинается тогда, когда стоишь посреди гиблой чащи, понимаешь, что надо что-то делать, а что именно, не знает уже ни сердце, ни разум.
Трое зверей так и стояли среди красных мухоморов и стелющегося зеленоватого тумана, будто сама чаща нарочно замкнулась вокруг них кольцом. Воздух здесь был вязкий. Тяжелый. Сырой. Он словно не входил в грудь до конца. Деревья стояли так тесно, что между их стволами не виднелось ничего, кроме новых стволов, еще более черных, еще более искривленных. Где-то наверху еле слышно скрипела старая ветка. И от этого скрипа казалось, будто кто-то невидимый медленно качается над ними, слушает и ждет.
Нужно было решать.
Немедленно.
Но как?
Вернуться назад они не могли, потому что уже не знали, где именно находится это «назад». Идти вперед тоже было страшно, потому что впереди могла быть еще более глухая западня. Стоять на месте значило только одно: дать лесу окончательно сомкнуться вокруг.
Мур-Мурка медленно посмотрела сначала на Копатыча, потом на Пятнашку. Оба выглядели так, будто еще немного, и страх начнет снова тянуть их в разные стороны. Копатыч тяжело дышал и мрачно водил глазами по чаще. Пятнашка едва держалась. Уши прижаты, лапки дрожат, хвост почти прилип к боку.
И вдруг Мур-Мурка машинально поднялась на задние лапы.
Она вытянула шею. Повела мордочкой влево. Потом вправо. Потом вдруг замерла и начала принюхиваться.
— Что? — шепнул Копатыч.
Мур-Мурка не ответила сразу.
В воздухе и правда был какой-то новый запах. Сначала он показался ей совсем слабым, почти неуловимым. Не травяным. Не грибным. Не болотным. И не звериным. Он был странный. Манящий и настораживающий одновременно. В нем будто смешались прелая листва, старый мед, влажная кора и что-то еще, от чего по спине шел холодок, как будто жаренное на костре мясо. Этот запах не обещал безопасности. Но он словно звал. Тонко. Осторожно. Как будто кто-то в глубине чащи оставил едва заметную нить, и только очень внимательный мог ее уловить.
— Вы тоже чувствуете? — тихо спросила Мур-Мурка.
Пятнашка тут же подняла нос.
Несколько секунд она сопела, морщилась, ловила воздух.
— Да... — прошептала она. — Чуть-чуть. Очень слабо. Как будто... как будто что-то сладковатое. Или горьковатое?
Копатыч тоже втянул воздух поглубже. Потом еще раз. Поморщился.
— Ничего не чую, — буркнул он. — У меня после той вони у мухоморов нос будто деревяшкой стал.
Мур-Мурка еще раз принюхалась. Запах держался. Не сильный. Но устойчивый, как будто тонким шлейфом со стороны. Он тянулся куда-то вправо, между двумя кривыми стволами, за которыми туман лежал особенно густо.
— Это хоть что-то, — сказала она.
— Или ловушка, — сразу ответил Копатыч.
— Все тут может быть ловушкой, —шепнула Пятнашка. — Но у нас больше ничего нет.
И это было правдой.
Они переглянулись. Страшно. Молча. Понимая, что решение плохое. Но отсутствие решения было еще хуже.
— Идем на запах, — сказала Мур-Мурка.
Копатыч глухо выдохнул.
— Ладно. Только тихо. И близко друг к другу.
Они двинулись. Очень медленно. Почти на цыпочках.
Мур-Мурка снова пошла первой, вытянув мордочку вперед и время от времени останавливаясь, чтобы проверить, не потерялся ли этот странный след в сыром воздухе. Пятнашка держалась почти вплотную к ней. Копатыч замыкал цепочку и то и дело оглядывался назад, хотя сам же помнил слова Громобоя о том, как опасно оборачиваться. Но совсем не смотреть за спину он не мог. Слишком плотной была эта тишина. Слишком мертвой.
Чаща становилась еще страннее.
Красные мухоморы остались позади. Теперь по обе стороны пути начали попадаться другие грибы. Бледные, вытянутые, словно восковые свечи, торчащие из земли кривыми кучками. Потом появились толстые сизые шляпки с прозрачными каплями на краях, будто они потели холодным потом. А чуть дальше Копатыч едва не ткнулся носом в огромный желто-коричневый гриб, мясистый, с треснувшей шляпой и запахом неожиданно сытным, жареным, почти домашним.
Он даже остановился.
— Хм. А этот вроде ничего...
И уже потянулся лапой.
— Не смей! — так резко шепнула Пятнашка, что Копатыч вздрогнул.
— Да я только посмотреть хотел.
— Конечно, посмотреть, а потом сжевать, — пробормотала она, но в голосе ее впервые за долгое время мелькнула живая нотка. Да, Копатыч действительно был обжорой и ничего не мог с собой поделать.
А вокруг ни птиц, ни шороха мелких лап в траве, ни треска дятла, ни даже комара. Лес будто вымер.
Только иногда над головой, между узкими полосками серого неба, медленно проплывали какие-то тени. Не птицы. Не облака. А что именно, звери старались не разглядывать.
Запах становился чуть заметнее.
Теперь в нем явственнее проступала какая-то терпкая, горьковатая сладость. Костер? От этого запаха хотелось идти дальше. И в то же время хотелось развернуться и бежать.
Туман здесь уже не лежал по земле ровным слоем. Он поднимался клочьями. Иногда завивался у самых морд.
Мур-Мурка снова остановилась и подняла нос, пытаясь уловить, не свернул ли запах в сторону, когда сзади и немного сбоку вдруг раздался хриплый старческий голос:
— Куда путь держите?..