Мур-Мурка и волшебный ошейник.

Часть 152
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Когда в гиблой чаще кто-то чужой вдруг говорит тебе: «Идемте за мной», — это еще не спасение. Это только новая тьма. Может быть, дорога. А может быть, и ловушка, в которую ты входишь собственными лапами.
Старый бобр шел впереди быстро. Слишком быстро для своих лет.
Только что он казался дряхлым, согбенным, почти болотным духом, вылезшим из тумана. Но теперь, когда он вел их через чащу, в его движениях появилось что-то цепкое, уверенное, почти молодое.
Он ловко проскакивал между кривыми стволами, пригибался под низкими ветками, перепрыгивал через корни, не сбиваясь ни на миг. Казалось, этот страшный лес знает его и нехотя, но все же расступается перед ним.
Копатыч, как самый взрослый, шел первым за бобром. Тяжело, но осторожно. Плечом раздвигал ветки, когда иначе было не пройти. За ним, почти след в след, двигалась Мур-Мурка. Пятнашка шла третьей и то и дело нервно оборачивалась глазами по сторонам, хотя голову поворачивать назад не решалась. Над ними низко нависали сплетенные ветви. Иногда приходилось почти ползти, иногда — сгибаться в три погибели, чтобы не зацепиться за сухие сучья, похожие на костлявые пальцы.
Седой Секач время от времени оглядывался на них через плечо.
И от этих быстрых взглядов Мур-Мурке становилось совсем не по себе.
Что, если он врет?
Что, если ведет их не к помощи, а прямо в пасть беде?
Что, если это одна из уловок Черной ведьмы — послать в чащу старого бобра, вызвать доверие, заманить поглубже, а потом лес просто закроется за спиной?
Эта мысль сидела в голове у всех троих. Мур-Мурка видела это по напряженной спине Копатыча. Но никто ничего не говорил. Потому что второй мысли, более страшной, они тоже не могли прогнать: если не идти за ним, они точно пропадут.
И еще был запах.
Тот самый.
Странный, манящий, тревожный, который Мур-Мурка первой уловила среди тумана. Теперь он становился сильнее с каждым десятком шагов. Пятнашка тоже уже чувствовала его отчетливо и морщила нос. Даже Копатыч наконец глухо буркнул:
— Теперь и я чую... что-то паленое.
Да.
Это был огонь.
Не лесной пожар. Не гарь. А запах костра. Старого, живого, с дымком, с прогорклой древесиной, с горячими углями. Только и тут все было не так просто. Огонь пах странно. В него будто подбрасывали не только дрова, но и сухие травы, кору, что-то горькое, колдовское. Огонь манил – становилось холодно, солнечный свет сюда не проникал почти, было сыро. Им хотелось погреться у огня.
Седой Секач по-прежнему шел молча.
Лишь листья шуршали у него под лапами. Да иногда тихо звякало что-то у пояса — может, ножик, а может, связка старых железок или ключей.
Они продвигались дальше.
И тут Копатыч оступился.
Не сильно. Просто лапа его, тяжелая, уверенная, попала на сухую ветку. Ветка хрустнула так громко, будто в этой жуткой тишине кто-то сломал маленькое деревце пополам.
Все замерли.
Седой Секач обернулся мгновенно. Глаза его блеснули злым испугом. Он приложил палец к губам и прошипел так резко, что у Пятнашки сердце чуть не выпрыгнуло:
— Шшшшшшшшшшш! Тихо!
Он подскочил к ним на полшага ближе.
— Если мы пробудим Черную ведьму, она узнает, что мы здесь! И тогда нам всем конец!
Последние слова прозвучали уже почти не как шепот, а как приговор.
У Мур-Мурки похолодели лапы.
Копатыч только виновато кивнул и больше не произнес ни звука.
С этого момента они пошли еще тише.
Намного тише.
Каждый шаг теперь ставили, будто наступали на стекло. Все пригибались, смотрели под ноги, щурились, выискивая сухие веточки, ямки, корни. Даже дышать старались реже.
И вот тут приключилось совсем неподходящее.
Красные штаны Копатыча, те самые, широкие, с ремешком, который он вечно затягивал кое-как, начали опять сползать. Теперь, шагая почти на цыпочках и втянув живот, он то и дело одной лапой подхватывал их обратно, сердито шмыгая носом.
Запах костра становился все ближе.
Дым, кажется, уже тонкой струйкой пробирался между ветвей. Где-то впереди, за переплетением сухих стволов, мигнул слабый теплый свет. Один раз. Потом снова.
И в тот самый миг, когда Мур-Мурка уже решила, что они вот-вот выйдут к какому-то укрытию, к костру, к самой Черной ведьме или к ее сторожу, сзади вдруг раздался голос.
Знакомый.
Совсем знакомый.
До боли.
— Копа-тыыыыч!..
Все трое вздрогнули.
Голос был настолько живым, настолько настоящим, что Мур-Мурка мгновенно узнала его.
Дубравыч.
Это был голос Дубравыча.
Тот же низкий, тяжелый, деревянно-хриплый голос, которым он говорил в Первородном Дубе, когда звал к столу или предупреждал об опасности. Но этого не могло быть. Не могло! Он остался с Урсулой. Остался чинить Дуб. Остался далеко позади.
— Копатыч!.. Подожди меня!..
Голос прозвучал ближе.
У Пятнашки задрожали лапы.
Копатыч начал было поворачивать голову — совсем чуть-чуть, одним инстинктом, — но тут над самым их ухом раздался пронзительный шепот Седого Секача:
— Всем замереть! Нельзя оборачиваться!
Бобр рванулся к ним, выпучив глаза.
— На землю! Быстро! Упасть и закрыть уши! Живо!
А сзади, совсем уже близко, в тумане снова позвал голос Дубравыча, но звери его уже не слышали…