"ЦАРЯ НИКТО НЕ ХОТЕЛ ЗАЩИЩАТЬ"

Несмотря на то что к лету 1918-го Николай II перестал быть значимой политической фигурой, ненависть в политических кругах к бывшему императору и его семье, культивируемая в течение всего революционного 1917 года, оставалась предельно высокой. Именно поэтому казнь Романовых не взбудоражила российское общество.
Интервью с доктором исторических наук Борисом Колоницким
— Популярность императора в год 300-летия династии Романовых и в начале Первой мировой войны была достаточно высока. Хотя к 1917 году от неё не осталось и следа. Почему?
— Не следует думать, что Николай II совсем ничего не понимал в том, что касается выстраивания собственного образа. Он старался бороться за свой авторитет и для этого применял различные тактики, и не всегда они оказывались неуспешными. Однако надо отдавать себе отчёт и в том, что, когда мы говорим о росте популярности императора в начале Первой мировой войны, мы всё-таки допускаем неизбежное упрощение. У кого-то это действительно были искренние монархические чувства. Кто-то считал нужным поддержать главу своего государства во время войны. Кто-то использовал эту популярность из каких-то конъюнктурных соображений, поскольку различные проекты — не только экономические, но и культурные, этнические и многие другие — иногда проще продвигать, апеллируя к авторитету власти. А когда мы обращаемся к авторитету, мы тем самым вносим некоторый вклад и в его усиление, не так ли?
— Как изменялось отношение лично к Николаю II и к императорской семье в целом в последние годы его правления?
— К тому времени получили широкое распространение антимонархические, антидинастические и просто антиниколаевские слухи. В каких-то из них он представал как предатель России, который готовит сепаратный мир, а иногда даже действует в сговоре с врагом. Порой как пассивный деятель, который является игрушкой в руках своей супруги императрицы Александры Фёдоровны или Григория Распутина. В результате накануне Февральской революции даже многие монархисты, которые хотели бы любить своего императора, не могли этого делать — чувство оказалось бы неискренним. И подчас по этому поводу они очень переживали: вот мы монархисты, мы хотим быть верными, лояльными своему государю, мы желаем искренне любить его, но это невозможно.
В общественном мнении постепенно стала формироваться точка зрения, что царь виноват. Он виноват «профессионально», поскольку он царь. Царь виноват как тиран. Царь виноват как плохой политик. Царь виноват как предатель. Царь, наконец, виноват потому, что бросает вызов моральным и религиозным представлениям народа, это опять же возвращаясь к слухам о влиянии Распутина. А если миллионы людей верят в какой-то слух, и к тому же его подтверждают авторитетные «эксперты», это существенно. Это более реально, чем «реальность».
Кстати говоря, левые, в том числе большевики, распутинскую тему и до революции, и во время революции не слишком-то педалировали, так как, с точки зрения левых, царь плох просто потому, что он царь. А вот для людей консервативных взглядов всё это явилось весьма сильным ударом.
— Как на авторитете императора сказалось убийство Распутина? Ведь это был заговор монархистов в поддержку монархии. Хотя главного объекта ненависти не стало, а ситуация на фронтах и внутри страны не улучшилась. Перекинулась ли агрессия по отношению к «старцу» на его царственных покровителей?
— Что можно сказать определённо и совершенно точно: убийство Распутина способствовало делегитимации власти. Почему? Поскольку совершено убийство — и ничего не происходит. Никто не наказан. И царь не в силах ничего сделать. Не может наказать убийц, например. Или их помиловать. Он не может даже дать приказ провести расследование. Убийство и реакция на него продемонстрировали, что власть ещё слабее, чем казалось.
— К февралю 1917 года нелюбовь к царю уже включает в себя идею его наказания?
— На этот вопрос довольно сложно ответить. Мне неизвестно, существовал ли какой-то план, что монарха надо казнить. Да, отдельные разговоры зафиксированы. В уголовных делах об оскорблении царской семьи, к примеру, встречаются указания на пожелание ему смерти, причём очень жестокой, иногда это буквально садистские вещи. Однако к этому следует относиться осторожно. Мы же знаем, что люди подчас в разговорах, в каком-то эмоциональном состоянии чего только не наговорят. И нужно делать поправку на особенности источника: любого человека можно оболгать, приписать ему слова. Короче говоря, я не думаю, что существовал какой-то план убийства царя и тем более царской семьи.
— При этом в среде радикальных революционеров эта идея витала уже почти столетие начиная с декабристов?
— В политической культуре революционного подполья, конечно, имели место и идея тираноубийства, и ориентация на предшествующую революционную традицию, то есть на английский «Великий мятеж» и, главное, на Французскую революцию. Эта культура не просто не исключала цареубийства, но даже предполагала. А если мы вспомним, что немалая часть молодёжи прошла через увлечение «Народной волей», то поймём, почему в 1917 году революционно-политическую культуру в разных популяризированных, адаптированных версиях влили в общественное сознание.
Россия платила высокую цену за многие годы отчуждения от политики. Огромная масса населения в условиях революции стремительно политизировалась, используя в качестве инструмента те образцы, в которых насилие, включая антимонархический революционный террор, выступало довольно важным компонентом. Сотни тысяч молодых и жестоких мужчин, представителей так называемого комитетского класса (новой группы людей, которые становились членами различных комитетов, многообразных советов), получили в 1917 году именно такую политическую прививку.
— Получается, что общество восприняло единственную существовавшую альтернативную политическую культуру, а в её рамках отношение к монарху было вполне определённым?
— Да, но это один источник. Второй очень важный источник — это конспирология и шпиономания эпохи Первой мировой войны. Поражения русской армии нередко объясняли заговорами. Казнили сколько-то реальных шпионов, однако мы знаем, что в разных странах, и в России в том числе, из каких-то людей иногда просто делали козлов отпущения. И вот тут всё это вернулось бумерангом: многие люди, скажем, были совершенно уверены в существовании секретной радиотелеграфной станции в царском дворце, которая передаёт какие-то сигналы в Берлин.
Газеты и журналы эти настроения подхлёстывали, и далеко не одна левая печать. Тут велико было влияние либеральной, а порой и консервативной прессы. Символическая политика ведь способна играть своего рода компенсирующую роль, и как раз некоторые консервативные издания пытались нарастить свой политический авторитет с помощью антимонархического творчества.
Так, газета «Русская воля», которая стремилась сосредоточить вокруг себя силы правее кадетов, начала атаку на символику монархии. Пропагандировала демонтаж монументов царям, в частности, замечательного с точки зрения своих художественных характеристик памятника императору Николаю I перед Исаакиевским собором в Петрограде.
А защищала этот и другие монументы, кстати, газета Максима Горького «Новая жизнь», отражавшая взгляды левых социалистов. С ней сотрудничал художник, историк искусства Александр Бенуа, который, наоборот, был одержим идеей сохранения художественного прошлого, и он пользовался в этом отношении полной поддержкой Горького.
— Временное правительство и лично Александра Керенского как министра юстиции с первых дней начали забрасывать требованиями суда над Николаем…
— Сначала у новой власти присутствовала идея выслать Николая II за пределы России. Зондированием, насколько я понимаю, занимался лидер кадетов Павел Милюков, возглавлявший тогда Министерство иностранных дел. Правда, это оказалось невозможно по двум причинам.
Во-первых, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, который обладал авторитетом и реальной властью, такое решение точно заблокировал бы, и, более того, оно спровоцировало бы серьёзный политический кризис. Действительно, представим себе с точки зрения прагматики революции: что последовало бы за отъездом царя в Англию? Он тут же стал бы центром эмиграции. А все революционеры знали на примере Французской революции, что любой из членов королевской семьи, который оказывался за границей, представлял огромный ресурс для антиреволюционной деятельности. Нет, такого бы никто не допустил, конечно.
А во-вторых, и само правительство Великобритании в конце концов отказалось принять Николая, поскольку опасалось за свою собственную королевскую семью. Ведь некоторые обвинения в адрес Николая II могли быть легко спроецированы и на британскую правящую династию, которая носила название Саксен-Кобург-Готской и лишь во время Первой мировой войны была переименована в Виндзорскую, чтобы убрать этот немецкий элемент в названии. А одним из лозунгов Февральской революции являлся такой: «Победили немца внутреннего — победим немца внешнего». Каким это кризисом грозило обернуться на английской почве? Там рисковать тоже никто не хотел.
— Какова была позиция самого Керенского?
— Его потом нередко обвиняли в том, что судьба Романовых сложилась так, как сложилась. Хотя, понимаете, на Керенского и на Временное правительство давили со всех сторон. Многие люди возмущались тем, что и после отречения император продолжает жить в императорском дворце в Царском Селе в достаточно комфортабельной обстановке. Они требовали, чтобы его, а то и всю царскую семью перевели в Петропавловскую крепость или даже в Кронштадт. А Кронштадт — это красный остров уже весной 1917 года: там в ужасных условиях томились десятки офицеров, арестованных во время свержения монархии. Представляете, что стало бы с семьёй императора, если бы такое решение продавили!
Думаю, изначально Керенский имел в виду организацию процесса над Николаем II. Это один аспект. А другой состоит в том, что многие из тех, кто оставался верен царю до конца, хорошо отзывались о Керенском. Они чувствовали, что он искренне старается защитить Николая. На мой взгляд, личное общение Керенского с Николаем II сыграло здесь важную роль...
История этих отношений — в известной степени приговор дореволюционной политической системе, которая не смогла организовать диалог различных сил. В итоге представители этих сил имели карикатурное взаимное видение и демонизировали друг друга.
В общем, Керенский использовал свой революционный авторитет, для того чтобы сдерживать общественное негодование в адрес царя. И он часто подвергался критике за свою мягкость. Хотя к моменту отправки в Сибирь членов царской семьи его авторитет сохранялся таким высоким, что особых репутационных потерь в связи с этим не понёс. Для левых же политических сил уже важны были другие противники. Они занимались актуальной политической борьбой, и у них появились новые фигуры, персонифицирующие врага. Сначала министры Временного правительства Александр Гучков и тот же Павел Милюков, потом Верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов, а после и сам Керенский. Судьба Николая была в некотором смысле вопросом истории.
— Почему приняли решение отправить царскую семью в Тобольск?
— Можно выделить два важных мотива. С одной стороны, следовало снять с повестки дня раздражающий всех вопрос. С другой — к этому времени ситуация в столице становилась всё менее и менее стабильной. Представим себе, что Николай и его семья оставались бы в Царском Селе во время выступления Корнилова. Многие воспринимали это выступление как монархический мятеж, и революционный комитет какого-то полка мог запросто сотворить что угодно. Опасность реально имелась, и, я думаю, она не была преувеличена. В этих условиях послать бывшего царя и его семью в тихую далёкую провинцию казалось неплохим решением.
— Непосредственную ответственность за убийство царской семьи несёт вполне конкретная политическая сила — партия большевиков. Почему они пошли на этот шаг? И кто вообще принимал решение: центральное руководство или местные активисты?
— На мой взгляд, отрицать участие центрального руководства партии невозможно. Едва ли кто-то на месте решился бы действовать, если бы не был уверен, что в Москве это одобрят. Политическая культура большевиков была очень жёсткой, и это отличало их от других, даже революционных партий. «Фирменный стиль» большевизма — это жёсткость, переходящая в жестокость, в сочетании с весьма неплохой по российским меркам способностью к организации и некоторой грубостью действий. Все только болтают, обсуждают, а мы немедленно делаем, и жёстко делаем. Мы настоящие революционеры, а они ненастоящие. Для большевиков это не являлось выдающейся жестокостью.
— Изменилось ли к тому времени отношение к Николаю со стороны жителей России?
— Мы нередко говорим о России, имея в виду русских, и русских в основном православных. Хотя вообще-то Россия состояла не только из русских и не только из православных. Если отношение православных к монархии в известном смысле было сакральным, то, например, старообрядцы так не считали. Более того, мы знаем, что некоторые старообрядцы долгое время воспринимали царя как Антихриста. Потом, к нач. XX века, их отношение смягчилось, прагматизировалось.
В архивных делах по оскорблению царской семьи мне встречались случаи, когда какие-то старообрядцы повторяли, что царь — Антихрист. Как вы думаете, как эти люди реагировали на убийство царской семьи? Ну как-то иначе, чем какие-то другие. А Урал, где происходило убийство, — это регион с большим старообрядческим населением. Кто-то одобрял казнь, поскольку он был рабочим и имел антимонархические взгляды, а кто-то одобрял или, лучше сказать, принимал цареубийство, так как принадлежал к старообрядцам. Ну а если и рабочий, и одновременно старообрядец…
Если говорить о ненависти, то можно вспомнить мемуары эсера Василия Панкратова, которого Временное правительство отправило в Тобольск для охраны Николая и его семьи с задачей в том числе проверять письма, адресованные бывшему императору. Масса писем представляла собой жестокие обвинения, иногда тексты и сопровождающие их рисунки были совершенно неприличными, порнографическими, если угодно. Потом, насколько мне известно, обнаружились и рисунки непристойного свойства на стенах Ипатьевского дома в Екатеринбурге. К слову, применительно к Французской революции историки используют термин «политическая порнография», и французские гравюры конца XVIII века не для слабонервных. В России всё-таки, что касается печатных изданий, имелась более сильная самоцензура, при этом в самодеятельном творчестве можно обнаружить нечто схожее.
— То есть кольцо в любом случае сжималось?
— Царя либо ненавидели, либо не испытывали никакого желания его защитить. Хотя вот что важно. Произошло ужасное событие, которое для наших современников является символом ужасов Гражданской войны, — убийство царской семьи. Однако для людей, живших в то время, оно таковым не стало. Одна из причин — это то, о чём я говорил, — делегитимация, слухи о разврате императорской семьи и её предательстве.
При этом имеется и другая немаловажная вещь: к этому моменту люди своими глазами видели уже очень много убитых детей. Сотни тысяч людей погибло на фронтах Первой мировой войны. Сотни тысяч людей было насильно депортировано, иногда в достаточно тяжёлых условиях. Событие, значение которого мы недооцениваем, — восстание в Средней Азии в 1916 году, когда тысячи русских поселенцев вырезали, подчас самым жестоким образом. И никто не знает, сколько киргизов и казахов тогда погибло. В общей сложности там речь могла идти не о десятках, а тоже о сотнях тысяч человек. Для всех, кто это видел, Гражданская война, пришедшая в их дом, в их семью, началась раньше.
Есть некоторые индикаторы...
Есть некоторые индикаторы. Насколько я знаю, на территории Советской России органы не регистрировали повышения протестных настроений в связи с убийством царской семьи. То есть поводом для политической мобилизации это не стало.
К примеру, разгон Учредительного собрания стал. Заключение Брестского мира стало. Попытки введения продовольственной диктатуры или мобилизация в Красную армию тоже явились поводами для недовольства. А убийство царской семьи — нет.
Отчасти это связано с тем, что многие противники большевиков были врагами монархии и (или) боялись обвинений в монархизме.
Более того, на территориях, которые красные не контролировали, мы также не фиксируем какого-то особого возбуждения. Допустим, в Киеве, который до революции выступал одним из центров русского монархического национализма, а в это время контролировался гетманом Павлом Скоропадским, симпатизировавшим монархистам, организовали панихиду по погибшей царской семье. И присутствовавшие на ней были удивлены тем, как мало людей пришло на службу.
— Тем не менее факт убийства царя использовался в антибольшевистской агитации…
— Действительно, Верховный правитель России Александр Колчак инициировал расследование убийства членов царской семьи. Хотя, как мне кажется, это являлось именно способом дискредитации большевиков, а не акцией по сакрализации семьи императора.
Понимаете, летом 1918 года идеологическое отождествление с Николаем II равнялось политическому самоубийству. Многие силы, которые мы по-прежнему по советской привычке называем контрреволюционными, выступали как антимонархические. Даже те из них, что не были левыми. В боевой песне Корниловского полка есть строки: «Мы былого не жалеем, / Царь нам не кумир».
При этом главными противниками большевиков являлись те, кого в советское время называли «демократической контрреволюцией», хотя они себя относили к демократическим революционерам.
Это и состоявший из эсеров Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания в Самаре, союзниками которого были ещё более радикально настроенные ижевские рабочие. Вот окажись Николай II в Ижевске, как повели бы себя эти рабочие, которые сражались против красных под красным знаменем? У меня нет ответа на этот вопрос.
При этом одно я могу сказать уверенно: сегодняшние попытки сделать трагедию царской семьи символом трагедии всей Гражданской войны — это само по себе некоторое искажение истории.
Для современников это было не так. Трагедий насчитывалось много, и разных, и они начались задолго до расстрела в Ипатьевском доме.