Ольга Шпика (Вовк)

​Осеннее солнце над гиблыми местами остывало быстро, точно угли, брошенные в ледяную воду. К четырем часам дня от него осталась лишь узкая, сочащаяся сукровицей полоса на самом краю горизонта, а потом и она потонула в густом, похожем на парное молоко тумане. Местные называли это место Белым болотом. Сюда и в погожие-то дни мало кто совался: трясина здесь дышала, чавкала, перекатывала под ногами обманчивые моховые кочки, готовые в любой миг уйти в бездну. ​Егор шел ходко, но в груди уже шевелился холодный, липкий страх. Он был опытным охотником, знал повадки зверья и язык леса, но сегодня удача отвернулась от него. Погнавшись за подранком-глухарем, он сошел с проверенной вешками тропы и сам не заметил, как забрел вглубь гиблой низины. Тяжелые сапоги тонули в ржавой жиже по самое голенище. Ружье казалось бесполезной, лишней тяжестью — против трясины свинец бессилен. ​Туман сгущался, превращая кривые, иссохшие березы в уродливые призрачные фигуры. В воздухе отчетливо пахло прелой листво

Я вышел на крыльцо около полуночи. Не курить, я не курю. Просто вышел, душно было в доме, хотел постоять на воздухе. Дача обычная. Двор соток шесть, забор, сарай, старый туалет в углу участка, грядки. Ночь тихая, тёплая, звёзды. Я постоял на крыльце, спустился во двор, прошёлся до калитки и обратно, разминая ноги. У сарая я вспомнил что не закрыл его на ночь. Пошёл, накинул засов. Дел на минуту. Потом повернул обратно к дому. И дом был далеко. Не в десяти шагах, как должно быть. А далеко. Метрах в ста. Я стоял у сарая, а дом, мой дом, светящееся кухонное окно, крыльцо с которого я только что сошёл, были в сотне метров от меня. Между нами тянулся двор которого не могло быть. Слишком длинный. Грядки, газон, дорожка, всё растянулось. Я подумал, оступился в темноте, отошёл дальше чем казалось, ночь, не разглядел. Пошёл к дому. Шёл, шёл. Дом не приближался. Я шёл к освещённому окну, считал шаги, двадцать, тридцать, пятьдесят. Дом оставался на той же сотне метров впереди. Дорожка под ногами

Если вы когда-нибудь полезете в чужую смотровую яму, запомните одно. Не лезьте туда вдвоём. Я не знал этого правила. Теперь знаю. Расскажу как узнал. Сосед, Петрович, жил один в доме напротив. Семьдесят с лишним, нелюдимый, с соседями почти не общался. За три года я говорил с ним пару раз, не больше. Поэтому когда он в субботу утром постучал ко мне и попросил помочь, я удивился. Помоги, говорит, в гараже. Одному не справиться. Я пошёл. Из вежливости, из любопытства. Лучше бы не ходил. Гараж у него был старый, кирпичный, в дальнем углу двора, за разросшимися кустами. Внутри стояла машина, под ней смотровая яма. Узкая, глубокая, мне по грудь. Бетонные стены, на дне всякий хлам. Петрович сказал, надо достать что упало вниз, закатилось под старый верстак в яме. Места там на одного, но одному не дотянуться, нужен второй чтобы придержать. Мы спустились. По очереди, по железной лесенке. Внизу было тесно так, что мы стояли вплотную, плечом к плечу, лицом к бетонной стене. Развернуться негде. С

Осознание неправильности происходящего пришло не сразу. Сначала мозг цеплялся за детали: слишком тихо вокруг, слишком ровно сложены венцы вековых бревен, слишком густой лес подступает к самым окнам. Но настоящая аномалия скрывалась внутри. Я приехал в этот удаленный лесной поселок для оценки состояния старой древесины. Мой наниматель скупал исторические срубы под разборку. Водитель лесовоза высадил меня на окраине, забрал деньги и уехал так быстро, словно опаздывал на пожар. Меня встретил смотритель — сухой, жилистый мужик в выцветшей штормовке. Он молча проводил меня до пустующего дома на отшибе. Бросив сумку в сенях, я огляделся и наконец понял, что именно резало глаз. В доме не было дверей. Я не имею в виду открытые нараспашку створки или снятые с петель полотна. Здесь не было самих дверных коробок. Ни петель, ни задвижек. Дверные проемы были выпилены в форме высоких прямоугольных арок, идеально зашлифованных по краям. Улица плавно перетекала в сени, сени — в кухню, кухня — в спальн

Дед говорил: увидишь ночью белую - не смотри. Закрой окно, задёрни тряпку, ляг и не шевелись до рассвета. Я смеялся. Мне было четырнадцать, потом двадцать, потом тридцать. Смеялся всё тише. В августе у нас слегла Матрёна Васильевна - первой. Жара, говорили, возраст. Потом Колесников с той стороны дороги - сердце. Потом двое детей у Зиминых, одновременно, температура под сорок, врачи приехали из района, руками разводили. Потом ещё, ещё. За две недели слегло восемь человек. Деревня у нас маленькая - сорок два двора. Восемь за две недели это много. Старуха Агафья - она у нас самая древняя, за девяносто - позвала меня на третьей неделе. Я зашёл. Она лежала на кровати, смотрела в потолок, говорила не поворачиваясь. Говорит: ходит она. Я говорю: кто. Говорит: белая. Моровая. Я её видела в детстве, в войну, когда тиф был. Она тогда полдеревни взяла. Ходит ночью, машет рукавом над крышами. Где махнула - там наутро больные. Я говорю: Агафья Тихоновна, ну что вы. Она говорит: окна заколоти. Не с

Курятник — это мой мир. Мир, построенный на простом, незыблемом порядке. Рассвет, корм, вода, сбор яиц. Дневной обход. Снова корм. Закрыть на ночь. Каждый день похож на предыдущий. В этом монотонном ритме я, Илья, находил свой покой. После армии и двух лет мытарств по городским стройкам, эта работа на птицеферме за околицей села показалась мне раем. Здесь не нужно было думать о будущем или вспоминать прошлое. Здесь было только кудахтанье, запах прелого сена и тёплая, гладкая тяжесть свежего яйца в ладони. Мой мир был идеален в своей простоте. А потом в нём завёлся он. Началось с мелочей. Однажды утром, собирая яйца, я заметил, что они выложены в гнезде не как попало, а в идеальную спираль — от самого тёмного, кофейного, до почти белого. Я усмехнулся — показалось, игра света. Через пару дней я вошёл в курятник и замер. Все двести кур сидели на своих насестах, но не лицом к кормушкам, как обычно, а задом наперёд. Двести пар глаз-бусинок молча смотрели на меня со своих жёрдочек. Тишина ст