Александр Парфëнов

"Пока пёс пошустрее был, так пускали во двор. Худо-бедно кормили. А сейчас он одряхлел, так они совсем выставили его за забор. А он вот ходит, мается. И все равно ночует рядом с их участком". ------- Утро выдалось чудесным. Анастасия, молодая мама, уверенно катила коляску с малышом по узким улочкам посёлка. День обещал быть спокойным и безмятежным. Недалеко от рощицы, к которой направлялась женщина, она вдруг заметила пса. Настя старалась избегать мест, где могла встретить незнакомых деревенских собак, спущенных с цепи, потому внимательно пригляделась к встреченному животному: не агрессивен ли пёс, не стоит ли развернуть коляску и пойти прочь, пока не стало слишком поздно? Тощий, понурый, с торчащими ребрами, он казался живым скелетом. Пёс сначала уныло трусил по обочине, а потом свернул на полянку к одному из домов, где свернулся калачиком и, казалось, заснул. Как же хозяин допустил, что его пёс такой худой?" - долго после этого думала женщина. - А нет у него теперь хозяев, - сказа

Память — странная штука. Годы стирают лица, имена, целые отрезки жизни, превращая их в выцветшие фотографии. Но есть события, которые время не трогает. Они не тускнеют, а, наоборот, с каждым прожитым годом врезаются в сознание всё глубже, словно шрам, который продолжает болеть на плохую погоду. Для меня таким шрамом стала та осень. Осень, когда тайга, которую я считал своим вторым домом, показала нам своё истинное, древнее и безразличное к человеку лицо. Мне было чуть за двадцать, и мир казался простым и понятным. Тайга представлялась мне местом силы и честного труда, где мужчина мог проверить себя на прочность, где всё зависело от твоей сноровки, выносливости и уважения к лесу. Мой дядя Степан, брат матери, был для меня живым воплощением этого мира — суровый, немногословный человек с обветренным лицом и руками, похожими на корневище старого кедра. Он редко улыбался, но в его редких похвалах было больше веса, чем в речах любого начальника. Он не учил меня — он просто брал с собой. И я

Пес был стар. Даже по человеческим меркам количество прожитых псом лет выглядело весьма солидно, для собаки же подобная цифра казалась просто немыслимой. Когда к хозяевам приходили гости, пес слышал один и тот же вопрос: – Как ваш старик, жив еще? – и очень удивлялись, видя громадную голову пса в дверном проеме. Пес на людей не обижался – он сам прекрасно понимал, что собаки не должны жить так долго. За свою жизнь пес много раз видел хозяев других собак, отводивших глаза при встрече и судорожно вздыхавших при вопросе: – А где же ваш? В таких случаях хозяйская рука обнимала мощную шею пса, словно желая удержать его, не отпустить навстречу неотвратимому. И пес продолжал жить, хотя с каждым днем становилось все труднее ходить, все тяжелее делалось дыхание. Когда-то подтянутый живот обвис, глаза потускнели, и хвост все больше походил на обвисшую старую тряпку. Пропал аппетит и даже любимую овсянку пес ел без всякого удовольствия – словно выполнял скучную, но обязательную повинность. Большу

Вика стояла у стиральной машины, привычным жестом сортируя бельё. Утро было обычным: кофе на кухне, дети уже в школе, муж уехал на работу ещё до её пробуждения. Алексей всегда спешил, оставляя после себя лёгкий запах одеколона и смятые простыни. Она бросила в барабан белые рубашки, как вдруг пальцы наткнулись на что-то странное. На воротнике одной из них, светло-голубой, которую она сама купила ему на прошлый день рождения, алело яркое пятно. Помада. Не её оттенок. Вика всегда носила нежно-розовый или бежевый, а это был дерзкий алый, почти кровавый. Сердце пропустило удар. Она поднесла рубашку ближе к окну, где падал холодный весенний свет. След был свежий, чуть размазанный, будто кто-то прижимался лицом к плечу в порыве... чего? Поцелуя? Объятия? — Это не может быть, — прошептала она, но голос прозвучал чужим. Вика села прямо на пол в ванной, рубашка скомкалась в руках. Сколько лет они вместе? Двенадцать. Двенадцать лет брака, две дочки, общая ипотека, семейные фото на стенах.