Пока любимая рожала мне сына, я думал о своей жене, и это было самым странным в тот день, потому что, если честно, я заранее представлял себе совсем другое кино: как я стою под дверью родзала, сжимая в ладони телефон, как меня трясёт от счастья.

А в реальности я сидел на пластиковом стуле, слушал, как за стеной то стихает, то снова поднимается крик, и ловил себя на том, что у меня внутри нет ничего — ни радости, ни страха, будто я не к рождению сына приехал, а в налоговую в последний день сдачи отчётности.
Я пытался себя встряхнуть, честно пытался, говорил себе: «Соберись, это твой ребёнок, это момент счастья и радости», но всё равно думал о жене, о том, как она утром, уходя на работу, поправляла воротник пальто у зеркала, как машинально искала ключи в сумке, как сказала: «Не забудь оплатить интернет», и это «не забудь» было сказано не раздражённо, не с упрёком, а как-то по-домашнему ровно, будто у нас всё нормально, будто мы всё ещё семья, которая просто живёт, просто устает и просто делает обычные вещи.
Когда ко мне наконец вышла медсестра и коротко, почти буднично сказала: «Поздравляю, мальчик», у меня даже мурашек не было. Мне на секунду показали ребёнка — красного, сморщенного, с лицом, которое не похоже ни на меня, ни на неё, ни на кого, кого я знаю, и я почему-то подумал не «мой сын», а «чужой младенец», и от этой мысли меня самого передёрнуло, потому что я понимал, насколько она неправильная, насколько она омерзительная, но выдавить из себя правильное чувство я не мог. Я сказал «спасибо» и поймал себя на том, что хочу, чтобы всё это скорее закончилось, чтобы можно было выйти на улицу, вдохнуть нормальный воздух и сделать вид, что ничего не произошло.
Любовница лежала в палате выжатая и счастливая, смотрела на меня и говорила что-то про выписку, про имя, про то, как он сжал ей палец. Я слушал, улыбался в нужных местах, даже погладил её по плечу, но всё время краем мозга держал жену, потому что она почему-то не отвечала на мои сообщения. Я ещё утром написал ей: «Задержусь на работе», и поставил точку, чтобы звучало уверенно и окончательно, и ожидал в ответ её привычное: «Хорошо». Последние месяцы у нас почти всё свелось к этим «хорошо», без вопросов и без выяснений, и мне от этого становилось одновременно легче и хуже, потому что легче — не надо врать в лицо, а хуже — значит, ей уже не так важно, где я и что со мной происходит.
Я написал ей снова, уже днём, чтобы хоть как-то успокоить себя: «Ты как?» И опять тишина. Потом я позвонил — и телефон не взяли. Я объяснил это себе быстро, как всегда, потому что у меня это хорошо получается: совещание, занятa, да мало ли что, она же на работе, у неё там вечные отчёты и люди. Я до последнего держался за эти объяснения, потому что если не держаться, то нужно признать простую вещь: я вообще перестал понимать, что происходит в её жизни, и я сам же сделал всё, чтобы перестать быть для неё человеком, которому она пишет первой.
Через пару часов, когда я вышел в коридор роддома, чтобы набрать воздуха и заодно в очередной раз проверить телефон, мне позвонили с незнакомого номера. Я взял трубку с раздражением, а в трубке прозвучал чужой женский голос, слишком официальный и холодный.
Она спросила: «Вы муж Елены?» — и назвала фамилию, и я даже не сразу сообразил, что это про мою жену, потому что слово «муж» в тот момент звучало как из другой жизни. Я сказал: «Да, это я», и тут голос быстро, без пауз, как будто она зачитывает готовый текст, сообщил мне, что у жены на работе случился приступ, что она начала задыхаться, упала, что вызвали скорую и её увезли, что телефон остался в офисе, и если я могу, то мне нужно подъехать в приёмное отделение по такому-то адресу.
Я стоял в коридоре с пакетом детских вещей, который только что собирался занести в палату, и почувствовал, как внутри всё проваливается, потому что в голове мгновенно сложилась картинка: моя жена одна, ей плохо, и я узнаю об этом не от неё, не потому что она позвонила мне как своему человеку, а потому что какая-то чужая женщина из её офиса нашла в контактах «муж» и решила, что так положено. И самое страшное было даже не то, что ей плохо, а то, что это случилось, пока я сидел здесь, изображая присутствие рядом с другой женщиной, и делал вид, что у меня всё под контролем.
Я сказал в трубку: «Я еду», и в этот момент дверь палаты открылась, медсестра пригласила меня и я увидел ребенка, моего сына. А моя любимая женщина все сразу поняла и спросила: «Что?»
У неё в голосе было что-то такое, от чего я понял, что сейчас мне придётся выбирать, даже если я до этого годами делал вид, что выбор можно откладывать бесконечно.
Я сказал ей прямо: «Жене плохо, её увезли в больницу». Любовница не спросила «что с ней», она спросила другое, очень тихо, так, как люди спрашивают, когда уже заранее знают ответ и боятся его услышать: «Ты ведь вернёшься?» И у меня не нашлось ни честного «да», ни честного «нет», потому что любое из этих слов означало бы, что я признаю реальность. Я сказал что-то промежуточное, как всегда, что-то безопасное и трусливое: «Мне надо поехать, я потом… вернусь», и ушёл, не оглядываясь, потому что стыдно было перед всеми.
В приёмном отделении пахло лекарствами, как всегда пахнет в больницах, и я увидел её почти сразу, потому что она лежала на каталке в коридоре под капельницей, глаза закрыты, лицо серое, губы сухие, и она выглядела такой беспомощной, что у меня у взрослого мужика сердце сжалось. Врач подошёл ко мне, спросил стандартные вещи какие-то. Я кивал, как болванчик, отвечал.
Потом она открыла глаза и увидела меня. Я ожидал всего: что она заплачет, начнёт спрашивать, где я был, почему не отвечал на ее звонки, но она просто посмотрела на меня и сказала очень тихо, почти без эмоций: «Ты приехал».
Я начал что-то говорить, какую-то чушь про то, что мне позвонили, что я сразу сорвался, что всё будет хорошо, что я рядом, и чем больше я говорил, тем яснее понимал, что для неё мои слова стали пустыми.
Ее оставили в больнице на сутки, приступ был легки но показательным.
Мы потом вернулись домой, и снаружи всё выглядело почти нормально, потому что жена даже пыталась вести себя как обычно, готовила еду, хлопотала по хозяйству, хотя я ей запретил, но в доме появилось какое-то новое молчание. Раньше, когда между нами было напряжение, мы хотя бы ругались, и в этих ссорах было чувство, что мы ещё живые, что мы ещё цепляемся друг за друга. А теперь она как будто перестала со мной бороться. Она отвечала коротко, без интонаций, перестала спрашивать, где я, перестала ждать, когда я вернусь, и я видел, что она не устраивает сцен не потому, что доверяет, а потому, что ей уже всё равно.
Я метался между двумя жизнями и в обеих чувствовал себя чужим. Любовница писала мне ночью: «Ты где? Мне тяжело одной, он плачет, я не сплю», и я приезжал к ней, стоял на кухне, мыл бутылочки, изображал отца, и в это время у меня перед глазами всё равно стояла жена в больничном коридоре. Потом я возвращался домой, и жена смотрела на меня так, будто я не муж, а человек, который почему-то имеет ключи от её квартиры.