Выходной.
Жена смотрит на меня взглядом, который обычно означает: «ты что-то должен предложить, и оно должно быть гениальным». Говорит:
— На дачу съездим к Сашке и Нине (это наши общие друзья). Они все равно у мамы на юбилее, а ключи вот, оставили у меня. Вдруг мы захотим куда-то выбраться. Поедем на природу. Отдохнём.
— А там что есть? — осторожно спрашиваю я.
— Воздух! — отвечает она так, будто я посягнул на святое. — И плита есть. Какая разница?
Разница, конечно, есть. Как оказалось позже, на даче у наших друзей — голые стены, один стол, две табуретки и та самая легендарная плита «чудо» образца девяностых. Ни кастрюль, ни чайника, ни даже нормальных стаканов. Но возражать нельзя. Сказал бы что-то — получил бы взгляд жены, который заморозит даже мысли.
Решаем взять с собой пельмени. Две пачки. Потому что одна — это «ты что, нас голодом морить собрался?», а три — уже «ты что, мы свиньи?». Золотая середина. Суём в рюкзак единственную кастрюлю, которую жена разрешает брать «на природу» — эмалированную, с отколотой ручкой, но священную. Без неё, ясное дело, вообще никак.
Приезжаем. Дача — как сцена из постапокалиптического фильма, только без зомби. Зато пахнет соснами и старыми досками. Жена ходит, прикрывает лицо ладонью:
— И как они тут живут? Даже штор нет!
— А зачем им шторы? — говорю я. — Здесь природа, на нее и смотрят.
Варим пельмени. На той самой плите, которая греется так медленно, будто копит энергию из космоса. Сидим на табуретках, едим с комода, потому что стол занят цветочными горшками (друзья выращивают там лук). Съедаем одну пачку. Вторая остаётся лежать, как памятник нашей жадности.
— Ну что, наелся? — спрашивает жена, смотря на остатки. — Я же говорила — хватит. Лучше бы нормальную еду взяли.
Говорила. Но это ж пельмени. Их как чипсы — если открыл, надо доесть. Но мы не доели.
К вечеру было пора ехать обратно. Жена уехала на электричке раньше, так как теща внезапно ногу сломала в собственной спальне. А я остаюсь — надо кастрюлю помыть, вещи собрать. Мою её в холодной воде из колонки (горячей, ясное дело, нет), сушу на ветру, упаковываю в рюкзак. Бреду на станцию.
Иду, думаю о жизни. Звонок от друзей, которые следом за нами почему-то приехали на дачу:
— Слышь, вы тут пельмени оставили. А варили в чем? Кастрюля-то у тебя? Жалко, пропадут ведь. Электричество тут нестабильное в товариществе.
Хохочу. Но потом думаю: а ведь они там теперь и пельменей не поедят, так как варить не в чём. Совесть — она, зараза, всегда не вовремя просыпается.
Решаю вернуться. Надо же людей выручить. Пельмени есть, но без бульона — это как природа без комаров: неестественно. Захожу в единственный магазин у станции, который ещё работает. Иду к полке с бульонными кубиками — беру самые дешёвые, те, что пахнут ностальгией по девяностым.
И тут слышу у холодильника спор. Трое парней, две девушки. Одна говорит с лёгкой истерикой:
— Кастрюлю забыли! Совсем! Как варить будем? В котелке что ли?
А котелка, ясное дело, тоже нет.
И тут меня осеняет. Я поворачиваюсь к ним, молча расстёгиваю рюкзак, достаю оттуда свою эмалированную, с отколотой ручкой, кастрюлю. Ставлю её на пол возле их ног.
— Меняемся? — говорю тихо, будто предлагаю контрабанду. — Вам — кастрюля на полчаса. Мне — пара кубиков для бульона, друг очень просил.
Они замирают. Смотрят на кастрюлю, как на артефакт из другого измерения. Один парень даже присел, чтобы рассмотреть её ближе.
— Нам… на всю ночь надо, — неуверенно говорит девушка. — У нас друзья скоро приедут.
Качаю головой.
— Не могу. У меня свои люди на даче голодные ждут. Полчаса — и всё.
И с этими словами я так же плавно поднимаю кастрюлю, кладу её обратно в рюкзак и делаю вид, что ухожу в отдел с хлебом.
Стою на кассе. Кладу свои три кубика. И тут из-за угла, от витрины с воблой, раздаётся громкое, растерянное:
— Блин! Это что вообще было? Ты это видел? Он нам кастрюлю предлагал!
Я не оборачиваюсь. Плачу, забираю кубики. Выхожу. В рюкзаке тихо позванивает кастрюля. Думаю, приеду домой позже чем положено, и жена спросит: «Ну чего задержался так? Кастрюлю привёз?». Скажу: «Привёз. И историю тоже». Она посмотрит на меня, как на человека, которого оставила не на даче, а в параллельной реальности. Но ругаться не станет, так как кастрюлю я все-таки к Сашке доставил.
Кстати, после этой истории у друга что-то щелкнуло наконец, и они с супругой на даче сделали полноценный ремонт. Теперь это больше не домик для садового инвентаря, а нормальный дачный дом. И шторы на окнах висят. Вот только природу больше не видно из окошек, а жаль. Часть романтики безвозвратно утеряна.
И тут слышу у холодильника спор. Трое парней, две девушки. Одна говорит с лёгкой истерикой:
— Кастрюлю забыли! Совсем! Как варить будем? В котелке что ли?
А котелка, ясное дело, тоже нет.
И тут меня осеняет. Я поворачиваюсь к ним, молча расстёгиваю рюкзак, достаю оттуда свою эмалированную, с отколотой ручкой, кастрюлю. Ставлю её на пол возле их ног.
— Меняемся? — говорю тихо, будто предлагаю контрабанду. — Вам — кастрюля на полчаса. Мне — пара кубиков для бульона, друг очень просил.
Они замирают. Смотрят на кастрюлю, как на артефакт из другого измерения. Один парень даже присел, чтобы рассмотреть её ближе.
— Нам… на всю ночь надо, — неуверенно говорит девушка. — У нас друзья скоро приедут.
Качаю головой.
— Не могу. У меня свои люди на даче голодные ждут. Полчаса — и всё.
И с этими словами я так же плавно поднимаю кастрюлю, кладу её обратно в рюкзак и делаю вид, что ухожу в отдел с хлебом.
Стою на кассе. Кладу свои три кубика. И тут из-за угла, от витрины с воблой, раздаётся громкое, растерянное:
— Блин! Это что вообще было? Ты это видел? Он нам кастрюлю предлагал!
Я не оборачиваюсь. Плачу, забираю кубики. Выхожу. В рюкзаке тихо позванивает кастрюля. Думаю, приеду домой позже чем положено, и жена спросит: «Ну чего задержался так? Кастрюлю привёз?». Скажу: «Привёз. И историю тоже». Она посмотрит на меня, как на человека, которого оставила не на даче, а в параллельной реальности. Но ругаться не станет, так как кастрюлю я все-таки к Сашке доставил.
Кстати, после этой истории у друга что-то щелкнуло наконец, и они с супругой на даче сделали полноценный ремонт. Теперь это больше не домик для садового инвентаря, а нормальный дачный дом. И шторы на окнах висят. Вот только природу больше не видно из окошек, а жаль. Часть романтики безвозвратно утеряна.
Комментарии 71