Рассказы Мила Шилова Мил Рэй

Внук провел у бабушки лето. Смотрит как мама долго собирается в магазин и говорит: - Ну ты и кулема! - Кто, кто? - Мать в изумлении смотрит на сына. - Кто я, Сережа? - Горе ты мое луковое, - Сережа ковыряет в носу. - Шибче, шибче надо собираться. Зенки протрите. - Отец, ты слышал? - кричит мать. Заходит папа на ходу завязывая галстук. - Ну и что тут у вас?

— Света, зачем тебе новые сапоги? — выговаривал он мне, когда я робко заикалась о покупках. — Старые ведь еще крепкие, кремом помажь, и будут как новые. Нам на дом надо копить, на участок, чтобы у детей было будущее. А я, тем временем, сидела в декрете с двумя пацанами, одному три года, другому полтора. Вы можете себе представить, что это такое. Я отказывала себе во всём до абсурда: покупала самое дешёвое мыло, годами не видела парикмахера, донашивала вещи, купленные еще до свадьбы. Игорь же был весь в своих планах: купил участок, затеял масштабную стройку. Он пропадал там целыми днями, оставляя все свои силы и время. «Всё в семью, всё для будущего», — повторял он, и я верила. Мы с Игорем прожили вместе больше шести лет. И все эти годы были пропитаны его дотошной экономией. Он буквально трясся над каждой копейкой, откладывая, копя, мечтая о какой-то лучшей жизни, которая всё время маячила где-то впереди, но никогда не наступала. Но однажды он стал совсем другим. Я не сразу поняла, что происходит. Просто замечала, что он стал приходить домой далеко за полночь, сразу ложился спать, избегая разговоров. Уходил рано утром, даже не завтракая. Ни дети, ни я, казалось, больше его не интересовали, мы словно превратились в мебель в его жизни. Я списывала это на усталость, на стройку, на его вечные заботы о нашем «светлом будущем». Наивная. Развязка наступила в обычный, ничем не примечательный вторник. Он сел напротив меня за кухонным столом, избегая прямого взгляда, и, глядя куда-то в стену, произнес: — Света, я ухожу. Мне очень жаль, но я тебя больше не люблю. Половник в моей руке дрогнул, и я застыла. — Как уходишь? — мой голос прозвучал чужим. — А дети? А наш дом, который ты строишь? — Стройку я, конечно, закончу, но жить там буду уже не с тобой, — он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела такой азарт, такой блеск, какого не замечала за ним годами. — Я встретил женщину, понимаешь? Ради неё мне хочется горы свернуть, я готов отдать ей всё на свете: свою жизнь, свои деньги, своё время. Всё, что у меня есть. Я не плакала. У меня просто внутри всё онемело, словно душа покрылась коркой льда. Тем же вечером я нашла её в социальных сетях. Куколка. Лет двадцать пять от силы, с идеальными ресницами, пухлыми губами, ни одной морщинки на лице, ни одного лишнего килограмма. И фотографии… О, эти фотографии меня просто добили. Огромные букеты из сотни алых роз. Снимки из дорогих ресторанов, где одно блюдо, пожалуй, стоило как мой месячный бюджет на еду. Счастливые, сияющие лица. Дорогие подарки. Я сидела, глядя в экран телефона, и в голове стучало одно: значит, деньги были. Значит, он умеет быть щедрым, умеет дарить красивые жесты и роскошные подарки. Просто не для меня. Он не дарил мне цветы не потому, что мы «копили на дом», а потому что просто не хотел. Потому что не любил. Я была для него всего лишь удобным «обслуживающим персоналом» на время его грандиозной стройки. Он использовал мой ресурс, мою молодость, моё безграничное терпение — а когда появился более «дорогой» вариант, просто выбросил, как отработанный материал.

Сергей Петрович ехал на встречу выпускников с чувством легкой ностальгии. Жена Лена, напекшая пирожков и пожелавшая оторваться по полной, махнула рукой из окна: «только без глупостей, Сереж.» В ресторане было шумно. Одноклассники изменились с годами, конечно. Столько лет прошло. Одни лысые, другие с животами, третьи хвастаются внуками. А потом она вошла. Катя Полозова. Первая любовь. Та самая, с косой до пояса, из-за которой он в десятом классе разбил нос Витьке Смирнову. Сейчас Катя стояла у входа, нервно теребя ремешок старой сумки. Она выглядела уставшей, потускневшей. Платье — не из дорогого бутика, а из обычного магазина. Выяснилось, что муж Кати ушел полгода назад к молодой, оставив с ипотекой и двумя детьми. Она работала бухгалтером, вечно в долгах, без машины. Сердце Сергея сжалось. Он помнил ее звонкий смех и как она верила в него. Подвыпивший одноклассник Юрка ляпнул: «эх, Катька, дура ты была, что за Серегу не вышла. Смотри, он вон какой важный, при деньгах.» Катя смутилась, а Сергей покраснел до корней волос. Вечером он приехал домой. Лена уже спала. В коридоре стояла записка от нее: «пирожки на столе. Ты мой герой. Целую.» Но Сергей не мог уснуть. Наутро он нашел Катю в Одноклассниках, написал: - привет, как ты? Может, помочь с машиной? У меня друг в автосервисе. Так началось его рыцарство.

Он считал её плохой матерью и плохой женой. Oдна моя знакoмая, мать трoих детей, недавно снова вышла замyж. И как ей это yдалoсь — для меня большая загадка. Нет, дело не в том, что многoдетных матерeй замyж не бeрyт. Бepyт, если любят! Просто, сколько я ее помню по пeрвомy бракy, она всегда была «самoй плохой матeрью и самой плохой женoй». Нескoлько раз в «прошлoй» ее жизни я была y нeе дома. Помню ее всегда yставшей, замyченной, растeрянной. У нее то подгoрала каша, то младший по часy хoдил в oписанных колгoтках, а она разрывалась междy ним, средним с его yроками, плитой, и рyки не дoходили поменять мокрoе. Еще нyжно было yспeть приготовить yжин, потомy что скоро мyж придет с работы. Как-то прибраться, пoтомy что он любит порядок. Она хватала игрyшки, распихивала их по коробкам. Мелкий опять разбрасывал… Пaраллельно включала интернет, что-то рассылала по почте — она еще и подрабатывала, потомy что зарплаты мyжа не очень-то и хватало… И все этo прeвращалось в какой-то бесконечный yнылый хaoс. Приходил мyж, смoтрел на беспoрядок и мимоходом кидал фрaзy: — Дай кoтy воды! Сделай хоть что-нибyдь пoлезное… Полyшyтя-полyсерьезно. Но я эти его слoва хорошо запомнила. И моя подрyга бpoсала почтy, поварешки, описанные колготки и с виноватой yлыбкой наливала кoтy в мискy водy. Чтобы сделать это единственное пoлезное за день. А я тогда сделала глyпость. Чтобы как-то разрядить обстановкy, тоже пoлyшyтя, предложила бросить всех этих котов и недоделанный yжин, собрать детей, нaкраситься (это жeне) и cxoдить в кафе. — Я и своих прихвачy. — Старая она yже краситься! — отрезал ее мyж. Тoже как бы в шyткy… Я смотрела на этy женщинy и с yжасом понимала, что она вообще-то младше меня. И если она старyха, то кто тoгда я? Она виновато извинилась и сказала, что они любят дoмашнюю едy. И начала накрывать на стoл, за которым сидел и ждал мyж. А рядом дети oпять разбрасывали игрyшки, и она какой-то «третьей» рyкой их тyт же сoбирала, потомy что мyж любит пoрядок. У нeе пищал телефoн, наверное, рабoчая почта. — Хватит весь день сидеть в интернете, — сказал мyж. Я попрощалась и yшла. «Я сама винoвата» Нет, сама она никoгда никомy не жаловалась. Никoгда! Как ни спросишь, y нее все хорошо. И чем сeрее и зeленее она была, тем yверeннее отвечала: «Все хoрошо!» И прятала пoтyхшие бесцветные глаза. Но y нас всeгда было много общих знакомых. И то от одних, то от дрyгих я слышала, что очeнь не довольна ею свекровь. Невестка — плохая мать, потoмy что мелкий yпал с велосипеда и разбил себе бровь. Зашивали. Нyжно слeдить, а не ерyндой заниматься… Невестка — плохая жена, потомy что дoма бардак и дети с мyжем плохо накoрмлены. Как-то мyж той жeнщины хoдил в школy, и потом дома был скандал.

Попросила мужа уйти Мне позвонила племянница в среду вечером. Голос спокойный, даже слишком спокойный, я такие голоса знаю. Когда человек так ровно говорит, значит внутри всё кипит, но он держит. — Теть Зин, — говорит, — я попросила Павлика собрать вещи. Он уехал. Я трубку чуть не выронила. Лена, моя Ленка, которую я с пеленок знаю, которая всегда тихая, покладистая, всем угодить старается. И тут — такое. — Как попросила? Выгнала что ли? — спрашиваю. — Нет. Сказала: Паша, тебе нужно уйти. Собрала его сумку, поставила у порога. Он сначала думал, что шучу. А когда понял, что нет, начал спрашивать: за что, почему, что случилось. А я не могла объяснить. Потому что случилось всё и ничего одновременно. Я приехала к ней на следующий день. Живет Лена в соседнем поселке, полчаса на автобусе. Захожу в доме как всегда чистота, порядок, на столе пирог стоит. А она сидит у окна, чай пьет, и вид у нее… странный. Вроде и заплаканная, а вроде и светлая какая-то. — Рассказывай, — говорю. — По порядку. Она и рассказала. С Павликом они двадцать три года прожили. Хороший мужик, не спорю. Работает, не пьет, дом построил, машину купил. Но, говорит Лена, как будто он в доме есть, а душа его где-то по пути потерялась. Приходит с работы — ужинает молча. Выходные — в гараже или телевизор. Она ему слово — он кивает. Она ему про дела — он угукает. Она ему про боль — он не слышит. — Теть Зин, — говорит Лена, — я однажды заболела сильно. Температура под сорок, лежу пластом. Он пришел с работы, поел, спросил: «Ужинать будешь?» Я говорю: «Паш, мне плохо, вызови врача». Он говорит: «А, ну да», — и пошел в гараж. Врача сам не вызвал. Я через силу вызывала. Потом тоже самое случилось. Ночь, мне плохо, не могу дышать так сердце прихватило, а он к маме пошел. Говорит, что к ней утром сантехник придет, ему надо быть там. А на меня не обратил внимания, сказал выпей валидол и все. — И ты молчала? — Молчала. Думала, что занят он, что вообще у всех так. Думала он хороший, я придираюсь. А потом поняла: я не придираюсь. Я умираю рядом с ним. Не физически — душой. Последней каплей стал бабушкин сервиз. Старый, еще от моей мамы, Лениной бабушки. Лена его очень берегла — доставала только по большим праздникам. И вот решила на годовщину накрыть стол красиво. Достала сервиз, расставила, скатерть накрахмалила, салфетки сложила. Павлик пришел, сел, поел, встал и ушел к телевизору. Даже не спросил, откуда посуда такая красивая. Даже не заметил.

Алёна стала женщиной легкого поведения, когда ей исполнилось пятьдесят Не то, чтоб эта древнейшая профессия была мечтой её жизни, или целью к которой она стремилась, нет. Это, безусловно был вынужденный и отчаянный шаг в неизвестность. А начиналось всё обыкновенно, как у всех. Незадолго до обозначенных выше событий, Алёну вызвал к себе в кабинет зам директора по кадрам, что само по себе не сулило ничего хорошего. Алёна двадцать шесть лет служила сотрудником Зоологического музея, будучи по образованию биологом. В музее она курировала отдельную развернутую экспозицию, посвящённую эволюционному учению Чарльза Дарвина. На ответственном хранении у Алёны, в числе прочих экспонатов, состояли редкие породы домашних животных, а также единственное в мире чучело пингвина-альбиноса - предмет гордости Алёны и зависти коллег. - Проходите, Алёна Григорьевна, садитесь, - с трудом выдавил из себя зам директора по кадрам. Его голос звучал так, как будто зам директора только что слегка придушили. Возможно, данный дефект был следствием многочисленных ангин, перенесённых в детстве, но вероятнее всего, причиной послужило пагубное пристрастие начальника к алкоголю и кубинским сигарам. Алёна послушно села. - Алёна Григорьевна, администрация музея с великим сожалением вынуждена предупредить Вас о грядущем сокращении штатов. Музею трудно выживать в сложившейся экономической ситуации, Вы должны нас понять. Через два месяца, с полной выплатой всех положенных по закону материальных средств. Дела передавайте старшему научному сотруднику Курочкину. У меня всё. Можете идти. Алёна встала и на негнущихся ногах направилась к выходу из кабинета. Очнулась она, лёжа на антикварном кожаном диване в приёмной, нервная секретарша совала ей под нос нашатырь, зам директора по кадрам замер неподалёку с графином воды и стаканом в руках. В этот момент до Алёны наконец дошло подлинное значение слова "катастрофа" Причины сокращения крылись под пологом каких-то неведомых придворных тайн, безусловно, важную роль сыграла зависть сотрудников по поводу чучела пингвина - альбиноса. Самое печальное во всей этой истории было то, что Алёна в жизни ничего больше не умела. Абсолютно ничего. У неё не было мужа, детей, не было даже отдельной квартиры. Алёна с престарелой, больной мамой ютилась в крохотной комнатке коммуналки, неподалёку от работы, на углу Среднего проспекта и Одиннадцатой линии Васильевского острова. Никогда в жизни она не готовила себе еду, не стирала бельё и имела весьма априорное представление о том, как включаются стиральная машина и пылесос. Трудно описать словами весь сонм чувств, нахлынувший на Алёну в этот трагический день, но тем не менее, на следующее утро, она, как всегда, была на работе в положенный час. Старший научный сотрудник Курочкин торжествовал. Алёна тянула с передачей дел, как могла, но не смотря на это, Курочкин уже чувствовал себя полноправным хозяином экспозиции. Шли дни, недели, и наконец, два месяца истекли. Наступил последний Алёнин день в музее. Это был канун дня её пятидесятилетия. Алёна надела самое красивое из двух своих платьев - зелёное, в стиле бохо. Приколола к нему брошку, купленную по случаю на Апрашке за сорок девять рублей, с двумя красными пластмассовыми бусинами на булавке, и отправилась на работу. Войдя в первый экспозиционный зал, Алёна открыла ключом витрину с чучелом пингвина - альбиноса и обняла его, как лучшего друга, не смотря на яростные протесты старшего научного сотрудника Курочкина. Всё-таки, двадцать шесть лет вместе с пингвином - это не шутка. Затем Алёна направилась в бухгалтерию и получила причитающиеся ей расчётные средства, в том числе два оклада вперёд, что в совокупности составило немыслимую сумму в двадцать две тысячи рублей. В отделе кадров ей выдали трудовую книжку, которую Алёна с юности не держала в руках. Книжка была как экспонат из далёкого прошлого. Начальные записи в ней велись перьевой ручкой. - Анахронизм, ископаемое - произнесла Алёна, и непонятно было, к чему относятся её слова. Алёна медленно брела в сторону дома по Университетской набережной, рассеянно глядя по сторонам. Как вдруг, наткнувшись на трафаретную надпись, сделанную белой краской на асфальте, остановилась. Надпись гласила: "работа для девушек" и содержала номер мобильного телефона. Я думаю, не лишним будет здесь упомянуть и то, что Алёна, несмотря на свой далеко не юный возраст, подсознательно всё ещё продолжала относить себя к категории девушек. Вероятно по этой самой причине объявление на асфальте не вызвало у Алёны ни подозрения, ни когнитивного диссонанса. Алёна порылась в своей видавшей виды сумке, достала карандаш и на краешке расчётного листка записала номер телефона из объявления. Придя домой, она направилась в ванную, включила кран и набрала номер на мобильном. На другом конце быстро сняли трубку, мужской голос с кавказскими интонациями громко крикнул в ухо Алёне: "ДА!" - Я по поводу объявления на Университетской набережной, - робко начала Алёна. - Ну! - выжидающее молчание. - Я по поводу работы для девушек, - уточнила Алёна. - Работы очень много, дорогая, работы невпроворот! - А зарплата? - Зарплата сдельная, договорная! Больше работаешь - больше получаешь! Ты как работать будешь, по вызову или в стационаре? - Я в стационаре, - почему-то ответила Алёна, - а когда можно приступать? - Да хоть завтра,- хохотнул кавказец,- я, обычно, кастинг сначала устраиваю, но вижу, что ты девочка деловая, с опытом. Приходи завтра к пяти на переулок Гривцова 14, вход со двора, магазин "Индийская роза",- и повесил трубку. Алёна услышала короткие гудки и подумала что не успела ничего спросить о характере предлагаемой работы. Но отступать ей не хотелось, жизнь должна продолжаться, нельзя же сказать маме о том, что её сократили в музее, это может подорвать мамино и без того пошатнувшееся здоровье. Алёна проснулась в половине третьего, стараясь не производить лишнего шума, пошла в ванную, быстро почистила зубы, приняла душ и вернулась в комнату. Надела вчерашнее платье, брошку и без четверти четыре вышла на улицу. Путь был неблизким, общественный транспорт ещё не ходил. Было прохладно и сыро, но все мелкие погодные неприятности искупала белая ночь и красота любимого города. Алёна без особого труда преодолела расстояние, она любила ходить пешком, это пожалуй, было то, что она умела делать, помимо своей работы в музее. Без десяти пять Алёна стояла во дворе дома 14, по переулку Гривцова, перед ней располагались ступеньки, ведущие в полуподвальное помещение. Преграждающая путь ржавая дверь, вопиюще заявляла о себе надписью: "Индийская роза". Алёна подёргала ручку, дверь была заперта. Алёна в замешательстве отступила на несколько шагов назад. Вдруг дверь с шумом распахнулась, из неё выпорхнула парочка молодых нетрезвых девушек и лысоватый, но весь покрытый густой шерстью мужик кавказской наружности. "Как похож на макаку суматранскую", - подумала Алёна, Мужик, как раз в этот момент, сфокусировал свой взгляд на Алёне. - Ты кто?, - послышался уже знакомый по телефонному разговору голос. - Я Вам звонила по поводу объявления на набережной, про работу для девушек, - напомнила Алёна. - А! Так я же велел тебе прийти в пять.

— Собирай вещи, Настя. Дом теперь мой. Хватит тут вдову играть. Я ещё не сняла траурную косынку после похорон мужа, когда Валентина Петровна поставила передо мной чемодан. На кухне ещё сидели соседи и делали вид, что у них внезапно заложило уши. Андрей погиб на стройке: обрушилась балка, скорая не успела. И именно в этот день его мать решила, что невестка — лишняя вещь в этом доме. — Здесь живу я и мой сын, — сказала я. — Он в этом доме вырос. — И что? Твой сын мне не родной, — жёстко ответила она. — Моего сына кто мне вернет? А ты моего мальчика охмурила, и погубила его. Артёму сейчас девятнадцать. Андрей растил его с пяти лет и никогда не называл пасынком. Только сыном. Но при свекрови это слово всегда звучало как приговор: чужой, не наш. Я не стала спорить. Взяла чемодан и пошла в спальню. Только сложила туда не одежду, а старый дипломат. На нём рукой моего мужа было написано маркером: «Важное. Насте». Валентина Петровна усмехнулась из дверей: — Барахло своё собирай. Завтра приедет оценщик. Ночью я сидела на полу и разбирала дипломат. Между чертежами и квитанциями лежал плотный конверт. На нём — всего одна фраза: «Документы на квартиру». У меня руки замёрзли. Внутри оказались не просто документы: ещё полгода назад Андрей официально переписал дом на меня. И короткая записка, о которой я не знала: «Настя, я знаю характер моей матери. Ты не должна остаться на улице. Прости, что не сказал раньше — не хотел, чтобы ты думала, что я не доверяю ей. Мать все-таки. Я тебя люблю. Этот дом — ваш с Артёмом». Я читала, а слёзы падали на подпись. Не потому что я выиграла. А потому что он успел меня спасти — бумагой, когда руками уже не мог. Утром свекровь пришла с оценщиком и тётей Зиной из дома напротив, видимо взяла ее для защиты или для зрелища. Зашла и открыла своим ключом, шагнула через порог победительницей. — Ну что, наревелась? — спросила громко, чтобы слышала улица. Я открыла дверь шире:

Елена вышла замуж второй раз внезапно для всех. В 43 года, в жаркий Оман, да ещё второй женой. Сестра Настя была в шоке. Сказала Лене прямо и довольно жестко: — Ты сериалов пересмотрела, Лена? Куда ты собралась? Он старый, гарем у него... Ты взрослая женщина! Подумай о родственниках, в деревне смеяться же будут, когда ты оттуда побитая жизнью вернешься! Но Лена верила в любовь. Может, потому что пережила горечь от предательства мужа и ее новый избранник был тем мужчиной, которому она верила впервые после долгих лет брака и тяжелого развода. Ее любимый был не таким, как бывший муж. — Твои глаза — как океан после шторма: в них глубина и покой, — говорил её муж, 62-летний судовладелец Ахмед. Он был седой, статный и невероятно щедр. И не ошибся. В 44 года Елена родила дочь. Единственную девочку среди семерых его сыновей. Радость Ахмеда была безгранична. — Проси, что хочешь, — сказал он ей тогда. — Для тебя — всё. И она попросила. За сестру. Может, потому что хотела как-то доказать, что не ошиблась, уехав в далекую страну, а может потому, что от всей души хотела помочь единственной сестре Насте. Она сказала мужу: — Ахмед, у Насти беда. Муж потерял бизнес. Они на грани развода. Ахмед помог. Устроил зятя управляющим филиалом в Доху, купил им дом, открыл счёт. А Насте подарил лошадей — двух арабских кобыл и жеребца редкой серой масти. Грациозных, быстрых, словно ветер пустыни. — Это благодарность за то, что ты счастлива, — улыбнулся он Елене. Жизнь текла мирно. Дочка Елены подрастала, подрастали и племянники — Саша и Алиса. Настя продавала жеребят от подаренных лошадей и сколотила приличное состояние. Но всё рухнуло, когда в регионе вспыхнул конфликт. Елена как раз гостила у сестры в Дохе, когда началась эвакуация. Настя и её муж Артём лихорадочно собирали вещи. Картины, сервизы, золото — всему находилось место. Только три лошади тревожно били копытами у конюшни. — Их не берёте? — тихо спросила Елена. — Нет, — отмахнулась Настя, запихивая в чемодан шубу. — Им уже по 8 лет, племенной ценности почти нет. Место займут, толку мало. — А жеребца? — Лен, ты смеёшься? — хмыкнул Артём. — Я хочу забрать коллекцию вина. Жеребец — это полтонны корма и перевозка за целое состояние. Мы на них уже заработали. Купим новых, когда всё устаканится. Настя посмотрела на Лену так серьезно. И вдруг, в самый последний момент попросила: — Лен, возьмите детей к себе. На время. Куда мы сейчас с ними? Лена подумала, пожалела сестру. Путешествовать с детьми в полную неизвестность... Она согласилась. Саша, девятилетний племянник, вбежал в комнату, за ним семилетняя Алиса. Дети обнимали лошадей за шеи. — Я не поеду без Серого! — закричал Саша. — Пусть я останусь здесь, с ним! — И я без Звёздочки и Леди не уеду! — плакала Алиса. Настя поморщилась: — Перестаньте! Это просто животные. Мы купим вам пони, когда вернёмся. Елена шагнула вперёд. — Я забираю детей и лошадей тоже. — Ты с ума сошла? — Артём покрутил пальцем у виска. — Нет, — голос Елены был спокоен. — Грузите свои вещи. Я позвоню Ахмеду. — Да пожалуйста! Действительно, как вам разница? У твоего старого богача итак куча детей, огромный дом. Два ребенка и три лошади... Хм, он даже не заметит, — обрадовалась Настя. — Заодно прихвати нашу коллекцию фарфора, у тебя в самолёте место будет. Елена набрала мужа. — Ахмед, у меня просьба. — Говори, любовь моя. — Мне нужен твой самолёт. И разрешение на вывоз трёх скакунов. Пауза. Ахмед знал цену лошадям, с детства любил этих красивых животных. — Для кого? — Для племянников. Родители не могут взять с собой их... — Не понял, - сказал Ахмед. — Я хочу забрать детей сестры на время. И ее лошадей, которых ты подарил. Им тяжело. У них столько вещей, столько всего нужно вывезти. — Я пришлю борт через два часа, — сказал он твёрдо. — Ты, дети, лошади. Остальное — пусть грузят сами.

Сваты устроили цирк, в очередной раз. Я не стала терпеть. Вот уж, действительно, говорят, что если сват – не друг, то и враг не нужен. С родителями будущей невестки мы познакомились еще до свадьбы сына, и, честно говоря, сразу поняли, что легкой жизни нам не видать. Уж очень они специфичные. Нет, невестка у нас – птичка, золотой характер, умница-красавица, мы ее любим. А вот ее родители… Ну, как бы так помягче сказать… деревенский колорит, что ли. Недавно дети пригласили нас всех на шашлыки. Решили собраться у нас на даче. Ну, думаем, вроде бы, компания собралась, сын, невестка, мы. Может, хоть раз нормально посидим. А они как всегда, начали с порога. Отец невестки, такой, знаете, кряжистый мужик, с красным лицом, как только увидел, что мясо на мангале шипит, как начнет: «Да дорого ж это, братцы! За такие деньги можно целую тушу у Петровича купить! А тут – пара кусков!» И ведь орет так, что соседи слышат. Жена его, тут же подхватила: «Это правда! Нас, стариков, всё норовят обмануть! Вот так вот, в ресторане – одно, а дома – совсем другое!» И все это – на глазах у наших друзей, которые по соседству через забор отдыхали. Мне стыдно было до слез. Все видно, все слышно, мы знаете от людей не привыкли отгораживаться 3-х метровым забором. Но в этот момент жутко пожалели, что у нас все как на ладони.

Завещание Матери Мария Степановна ушла ранней весной, когда слабое солнце едва начинало пригревать землю. Соседи говорили тихая была женщина, никого не осуждала, ни с кем не ссорилась. Дети покойной старший сын Николай, дочь Елена и младший Дмитрий приехали в родную деревню Ключи в начале июня. Стояла невыносимая жара, от которой плавился асфальт на единственной улице. Приехали они не просто навестить могилу матери — у них были вполне практичные планы на родительский дом. Соседка Анна Петровна часто поглядывала на них со своего крыльца. Взрослые, красивые, одетые по-городскому — они ходили по заросшему двору, оценивающе оглядывая постройки. Николай осматривал крышу, Дмитрий проверял прочность забора, а Елена изучала состояние наличников. Всё у них было продумано, всё по-деловому: оформить документы у нотариуса в райцентре, продать дом и поделить выручку поровну. Так поступают все разумные люди. Но судьба распорядилась иначе. Утром к Анне Петровне ворвалась Елена — заплаканная, с красными пятнами на лице. Упала на стул в маленькой кухне и разрыдалась: — Анна Петровна, это невозможно! Мама оставила дом соседке — тёте Тамаре! Коля в ярости, кричит, что Тамара обманула маму, грозится подать в суд! Анна Петровна молча налила воды, добавила несколько капель валерьянки, протянула стакан Елене. — Успокойся, Лена. Выпей. А теперь пойдём к вашему дому. Надо поговорить с братом, пока он не наделал глупостей. Они вышли на улицу. Во дворе Марии Степановны их встретила тяжёлая атмосфера. Николай метался по траве, сжимая кулаки, готовый крушить всё вокруг. Дмитрий сидел на крыльце, уставившись в землю и машинально ломая сухую ветку. А за невысоким забором стояла тётя Тамара — маленькая, сгорбленная женщина в выцветшем халате. Она беззвучно плакала, прижав руки к груди. — Вы воспользовались болезнью матери! — крикнул Николай через забор. — Решили, что мы не узнаем? Анна Петровна подошла к нему, положила руку на плечо. Он резко обернулся и замолчал. — Сядьте, — твёрдо сказала она. — Сядьте все. Я расскажу вам то, чего вы не знаете. Они расположились на старой скамье под раскидистой яблоней. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом нагретой земли и свежескошенной травы. — Я знаю, что вы любили мать, — начала Анна Петровна. — Вы присылали деньги, звонили по воскресеньям. Но болезнь не лечится телефонными разговорами. А одиночество не согреть денежными переводами. Помните, когда у Марии отказали ноги? Вы приехали, повздыхали, хотели нанять сиделку. Но в нашей глуши найти кого-то оказалось невозможно. И вы уехали обратно к своим делам. Елена опустила голову ещё ниже, пряча руки в складках юбки. — А Тамара, — Анна Петровна кивнула в сторону соседки, — Тамара осталась. Знаете, чем пахнет в комнате лежачего больного? Тамара знает. Она вставала затемно. Сначала топила свою печь, потом бежала к Марии. Носила воду, колола дрова. Стирала простыни руками, потому что старая стиральная машина сломалась пять лет назад. Она сидела с ней ночами, когда Мария кричала от боли в суставах. Я знаю — я приходила делать уколы. В два часа ночи Тамара сидела у кровати, гладила подругу по голове и пела ей песни, чтобы та хоть ненадолго забылась. Николай хотел возразить, сказать, что они не знали, что мать не жаловалась. Но голос его сорвался. — Не жаловалась, — эхом отозвалась Анна Петровна. — Материнское сердце так устроено: оно готово терпеть всё, лишь бы не тревожить детей. Вы не Тамару вините. Зайдите в дом. Помните старый буфет, ещё дедовский? За хрустальными салатницами, на самой верхней полке, лежит тетрадь в синей обложке. Мария в последние годы много писала. Прочтите. Они вошли в дом. Анна Петровна осталась на крыльце. Прошло много времени — солнце уже клонилось к закату, по двору легли длинные тени. И вдруг она услышала плач. Горький, надрывный, вырывающийся из самой глубины души. Первой вышла Елена. Она прижимала к груди потрёпанную тетрадь, лицо её опухло от слёз. Николай снял очки и протирал глаза рукавом рубашки. Дмитрий просто сел на ступеньку, уронил голову на руки и замер. — Анна Петровна, — голос Елены дрожал, — прочитайте.