Аномалии мистика и не только

Жанна. Рассказ.

В июне мне исполнилось шестьдесят пять. Я жила одна, работала реставратором мебели в музейной мастерской и считала, что хорошо понимаю одну простую вещь – людей, в отличие от стульев, починить нельзя. Стул можно разобрать, заменить шип, подклеить шпон, покрыть лаком – и через неделю он снова крепкий. А человек? Человеку дашь мелочь из кармана, скажешь доброе слово – и через минуту забудешь. И он забудет. В тот вторник я снимала старый лак с орехового кресла восемнадцатого века. Работала маленьким шпателем, слой за слоем, миллиметр за миллиметром. Кресло привезли из разорённой усадьбы – подлокотники потрескались, резьба в виде виноградных лоз местами сколота. Но основа была целой. Хребет у кресла оказался крепким, ореховым. Двести лет простояло – и ещё простоит, если не спешить. Реставрация – штука медленная. Быстро можно только сломать. Зазвонил телефон. Я выпрямилась, потёрла поясницу и достала его из кармана рабочего фартука. – Баб, привет! – голос Полины звучал так, будто она только что пробежала стометровку. – Я выхожу замуж! Я села на табурет. – Когда? – Двадцатого июня. Через три недели. Баб, ты приедешь? – Полина. Ты мне даже жениха толком не показала. – Показывала! По видеосвязи в марте. Ты сказала «симпатичный» и побежала доваривать клей. Я вспомнила. Действительно, в марте Полина звонила, на экране мелькнуло чьё-то лицо, но я стояла над кастрюлей с костным клеем – он застывает за минуту, если упустить температуру. Мне тогда было не до лиц. – Ладно. А он кто? – Инженер-проектировщик. Тимофей. Тима. Бабушка, тебе понравится. Точно. Она произнесла это с какой-то особенной интонацией. Будто знала что-то ещё, чего пока не говорила. Я списала всё на свадебную эйфорию и не стала уточнять. Положила трубку и долго сидела рядом с креслом. Внучка выходит замуж. Три года с этим Тимофеем – а я его толком ни разу не видела вживую. Полина уехала учиться в двадцатом году, осталась жить в другом городе, устроилась в проектное бюро. Я к ней ездила дважды, но оба раза жених оказывался в командировке. А по видеосвязи разве разглядишь? Один раз мелькнул – тёмные волосы, улыбка. Я подумала: «Лишь бы не пил». И всё. Три года – а я знала о женихе только имя, профессию и то, что Полина его любит. Этого, в общем, хватало. Полина – девочка с головой. В людях разбирается получше меня. Лёша, мой напарник по мастерской, зашёл за наждачной бумагой и увидел, что я сижу просто так, без дела. – Римма Ефимовна, что-то случилось? – Полина замуж выходит. – Так это же здорово! – Здорово, – согласилась я. – Если жених нормальный. Лёша рассмеялся. Ему тридцать семь, и он считает, что все проблемы решаются хорошим настроением. – А вы посмотрите на его руки, – сказал он. – Вы же всегда говорите: руки не врут. Это была правда. Я всю жизнь оценивала людей по рукам – профессиональная привычка. Как человек берёт предмет, какая хватка, что на пальцах, на костяшках. Мой покойный Аркадий, бывало, смеялся: «Ты на людей смотришь как на буфеты – снизу вверх, от ножек к фурнитуре». Двенадцать лет без него. Иногда я ловила себя на том, что повторяю его фразы вслух, когда одна в мастерской. А иногда – что разговариваю с креслами. Наверное, это одно и то же. Я вернулась к работе. Провела ладонью по подлокотнику – старый орех тёплый, как кожа. Двести лет кто-то опирался на него, вставал, садился. Кресло запомнило каждое прикосновение. Мебель помнит. А люди – забывают. *** Через две недели я купила билет на поезд. Свадьба в субботу, я решила приехать в пятницу, чтобы не суетиться. Собрала сумку, закрыла мастерскую, попросила Лёшу полить фикус. На перроне было тихо – утренний рейс, полупустой вагон. Поезд тронулся. За окном поплыл вокзал – перрон, навес, скамейки у касс. И тут что-то дёрнуло. Я вспомнила. Другой вокзал. Другой октябрь. Восемь лет назад. В октябре восемнадцатого я ездила в соседний город оценивать буфет для музейной коллекции. Буфет оказался подделкой – ДСП под шпоном, без единой оригинальной детали. Я вернулась на вокзал раздражённая, с пустыми руками. До электрички оставалось сорок минут. Купила себе чай в бумажном стакане и беляш у привокзальной стойки. И увидела его. На скамейке у платформы сидел парень. Не старик, не пьяница – парень, лет двадцати пяти. В куртке с оторванной пуговицей, в кроссовках, покрытых сухой грязью. Он сидел, упёршись локтями в колени, и смотрел в асфальт. Рядом стояла потрёпанная спортивная сумка. Я прошла мимо. Сделала два шага. И остановилась. Не потому, что добрая. А потому, что увидела его руки. Широкие ладони, крупные суставы пальцев, натёртость на среднем – от карандаша, не от лопаты. И – тонкая бледная полоса поперёк правой кисти, от запястья к костяшке. Давний порез, давно затянувшийся – только цвет выдавал. Но руки были рабочие. Не пропитые. У пьющих пальцы мелко трясутся и ногти жёлтые. У него – нет. Я подошла. – Есть хочешь? Он поднял голову. Лицо осунувшееся, скулы торчат. Взгляд прямой, но пустой – будто перед ним не я стою, а стена. Однако – трезвый. Это я определяю сразу. – Да, – сказал коротко. Я протянула ему беляш. Потом полезла в карман – нашла две десятирублёвые монеты, больше мелочи не было. Вложила монеты ему в ладонь и прикрыла его пальцы сверху – так, как передаю хрупкие детали ученикам: положи в ладонь, прикрой, чтобы не выронил. – Возьми горячего. Вон, у стойки чай недорогой. Он посмотрел на монеты в своей руке. – Спасибо. Я хотела уйти. Но его руки не отпускали мой взгляд. Такие руки не бывают у бродяг. Это руки человека, который ещё недавно чертил, считал, собирал. – Ты инженер? – спросила я. Он посмотрел на меня – быстро, удивлённо. – Был. – А сейчас? Пауза. Он оторвал кусок от беляша, медленно сжевал, не глядя на меня. – Сейчас – вот, – и показал на скамейку. Я села рядом. Минут десять мы молчали. Я допила свой чай. Он ел осторожно, экономя каждый кусок – так едят люди, которые не уверены, что будет следующий. Потом я заговорила. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы заполнить тишину. А может, потому, что видела его руки и не могла просто уйти. – Я мебель реставрирую, – сказала я. – Стулья, комоды, буфеты. Привозят иногда такое – без ножек, без спинки, лак сошёл, шпон вздулся. Страшно в руки брать. А разберёшь – и видишь, что основа целая. Что хребет не сломан. Он слушал. Не кивал, не отвечал – просто слушал. И уже одно это было непривычно: обычно люди перебивают или отвлекаются. – Даже у самого побитого стула есть первоначальный вид, – сказала я. – Его просто надо вернуть. С людьми, может, так же. Электричка подошла через пять минут. Я встала, кивнула ему и пошла к вагону. Не обернулась. Не спросила, как его зовут. Через неделю забыла его лицо. Через месяц не вспомнила бы ничего – ни скамейки, ни куртки, ни бледной полоски на руке. Один беляш. Горсть мелочи. И фраза, которую я сказала больше для себя, чем для него. В поезде к Полине я думала о другом. О том, что мне шестьдесят пять и что за тридцать лет в мастерской я починила тысячи стульев. А людей – ни одного. Мелочь у вокзала – не починка. Это привычка. Два движения: открыть карман, достать монеты. Потом уехать и забыть. Ничего не изменилось. Мир от этого не стал лучше. Человек на скамейке от этого не стал крепче. Или стал? Нет, вряд ли. Реставратор не верит в чудеса. Реставратор верит в клей, шпатель и терпение. *** Город Полины встретил жарой. Июнь, тридцать градусов, воздух дрожит над асфальтом. Полина забрала меня с вокзала – загорелая, в лёгком платье, повзрослевшая за этот год. Те же широкие скулы, что у меня, – фамильные. Только у неё они мягче, моложе. Двадцать четыре года. Замуж. Я всё ещё не до конца верила. – Тима дома ждёт, – сказала она. – Он с утра маринует мясо. Завтра на даче празднуем, у друзей большой участок. Тимофея я увидела в дверях квартиры. Он стоял в фартуке, держал разделочную доску с нарезанным луком и улыбался так, будто ждал именно меня – не вежливо, а по-настоящему. – Здравствуйте. Тимофей. Очень рад наконец познакомиться. Протянул руку. Рукопожатие крепкое, уверенное. Я машинально опустила взгляд – привычка, ничего не могу с собой поделать. Широкая ладонь. Крупные суставы. И ещё что-то мелькнуло – какая-то деталь на коже, которую глаз поймал, а мозг не обработал. – Проходите. Чай уже заварен. Квартира была маленькая, но ухоженная. Полки с книгами, чертёжная доска у окна, на подоконнике – горшок с мятой. Пахло уксусом и перцем от маринада. Я села за кухонный стол и стала наблюдать. Тимофей вёл себя странно. Не плохо – странно. Он слишком тепло на меня смотрел. Слишком внимательно слушал. Подливал чай, пододвигал тарелку с печеньем, расспрашивал о работе – подробно, с настоящим интересом. Не как будущий зять, который старается понравиться, а как человек, для которого я уже значу что-то конкретное. Что именно – непонятно. – Значит, вы реставрируете мебель, – сказал он за чаем. – Это ведь не просто ремонт? Это другое. – Другое, – согласилась я. – Ремонт – когда надо, чтобы работало. Реставрация – когда надо вернуть первоначальный вид. Тимофей на секунду замер. Чашка остановилась на полпути к губам. – Точно, – сказал он тихо. – Вернуть первоначальный вид. И тут я впервые почувствовала это. Не тревогу. Что-то другое. Как будто слышишь знакомую мелодию, но не можешь вспомнить, откуда она. За ужином Тимофей рассказывал о работе – проектировал жилые кварталы, чертил планы инженерных сетей. Руки его двигались быстро, когда он объяснял. И я снова увидела – бледную полосу на правой кисти, тоньше нитки. Я точно видела такое раньше. Где – не могла вспомнить. – У тебя давний порез, – сказала я, прежде чем подумала. Тимофей посмотрел на свою руку. – Старый. Ещё со стройки, – ответил он. – Давно. В другой жизни. Полина положила ладонь поверх его руки. Тимофей замолчал. И снова – мелодия без слов, которую я не могла опознать. Вечером, когда Тимофей вышел за хлебом, я подсела к Полине. – Послушай. Он хороший. Я вижу. Но что-то в его прошлом есть, да? Что он прячет? Полина посмотрела на меня прямо. Без улыбки. – Было трудное время. Давно. Он справился, – сказала она. – Бабушка, пожалуйста. Доверься мне. Ты всё узнаешь завтра. Я хотела спросить ещё, но Полина сжала мою ладонь – и я замолчала. Если она просит подождать, значит, есть причина. Ночью я плохо спала. Лежала на раскладном диване в гостиной и думала. Тимофей – хороший. Руки рабочие, хватка уверенная. Но он что-то скрывает. Или Полина скрывает за него. И откуда этот его взгляд на меня – как на человека, которого давно хотел увидеть? *** Свадьбу справляли на большом дачном участке – длинный стол под натянутым тентом, гирлянды лампочек между берёзами, жара к вечеру наконец отступила. Гостей было человек тридцать. Я сидела справа от Полины, в новом платье, купленном позавчера на рынке и уже жавшем под мышками. Полина была красивая. Простое белое платье, волосы заколоты, никаких перьев и блёсток. И – счастливая. Это я видела точно: настоящее не подделаешь, как бы ни старался. Тимофей стоял рядом в тёмном костюме, и я опять поймала себя на том, что смотрю на его руки. Как он берёт бокал. Как режет хлеб для гостей. Широкая хватка, спокойные пальцы. И эта полоска на кисти – бледная, тонкая. Я вспомнила. Не всё. Только кусок. Скамейка, вокзал, чьи-то ладони с такой же отметиной. Кто-то сидел, упёршись локтями в колени. Когда? Где? Мысль мелькнула – и ушла, не зацепившись. Начались тосты. Говорил друг Тимофея – что-то про институт, про стройку, про «Тимка, ты далеко зашёл, я тобой горжусь». Говорила подруга Полины – про судьбу, которая сводит нужных людей. Я слушала и кивала. А потом встал Тимофей. Он обвёл стол взглядом, задержался на мне. И начал. – Я хочу сказать не то, что обычно говорят на свадьбах. Не про любовь с первого взгляда. Про другое. Про то, как я вообще оказался здесь – за этим столом, рядом с Полиной, живой. За столом притихли. – Восемь лет назад, осенью, я сидел на вокзальной скамье в чужом городе. Без денег, без работы, без жилья. Я не ел двое суток. Мне было двадцать четыре, и я считал, что жизнь кончилась. Я опустила руку с бокалом на стол. Пальцы свело. – Ко мне подошла женщина. Немолодая, с крепкими руками и желтоватыми кончиками пальцев. Она купила мне еду. Достала из кармана мелочь – двадцать рублей, две монетки по десять – и вложила их мне в ладонь. А потом закрыла мои пальцы сверху. Аккуратно. Как будто передавала что-то хрупкое. Я перестала моргать. Вокзал. Скамейка. Беляш. Куртка с оторванной пуговицей. Его осунувшееся лицо. Я спросила: «Ты инженер?» Он сказал: «Был». Тимофей продолжал: – Она села рядом и рассказала, что реставрирует мебель. Что ей привозят сломанные стулья – без ножек, без спинки, страшные. Но она разбирает их и видит, что основа целая. Что хребет не сломан. А потом она сказала фразу, которую я запомнил. Он смотрел на меня. Только на меня. – «Даже у самого побитого стула есть первоначальный вид. Его просто надо вернуть. С людьми, может, так же». Я сцепила руки под столом. Это был он. Парень с вокзальной скамьи. Только теперь – в тёмном костюме, с ровной спиной, с крепким голосом. И с моей внучкой. Тимофей полез во внутренний карман пиджака и достал маленький прозрачный пакетик. В нём лежала десятирублёвая монета – потемневшая, стёртая по краям. – Одну монету я потратил. Купил горячий чай, как она велела. А вторую оставил. Она лежала у меня в кармане, когда я пришёл в городской центр помощи. Лежала, когда устроился разнорабочим на стройку. Лежала, когда восстановился в институте и защитил диплом. И когда познакомился с Полиной – лежала тоже. Он повернулся ко мне. – Римма Ефимовна. Спасибо вам за тот двадцатник. И за ту фразу. Она меня починила. Я смотрела на него и не могла пошевелиться. А Полина наклонилась к моему уху. – Он рассказал мне год назад, – сказала тихо. – Показал монету. Описал женщину – руки в растворителе, широкие скулы, фраза про побитый стул. Я сразу поняла, что это ты. – И ты молчала, – выдохнула я. – Мы хотели, чтобы ты узнала здесь. Сегодня. Вместе со всеми. Тридцать пар глаз смотрели на меня. Но я видела только Тимофея. И его руки. Широкие ладони, крупные суставы. Бледная полоса на правой кисти – тоньше нитки, от запястья к костяшке. Те самые руки, которые я тогда заметила на вокзале. Рабочие руки. Не бродяжьи. Я встала из-за стола. Подошла к Тимофею. Взяла его правую руку – ту самую, с бледной полосой. Провела по ней пальцем, как провожу по отреставрированному дереву, когда проверяю: ровно ли легло. Легло ровно. Потом взяла прозрачный пакетик. Вытащила монету – тяжёлую, нагретую от его кармана. Вложила обратно в его ладонь и закрыла его пальцы сверху. Точно так же, как восемь лет назад на вокзальной скамье. – Оставь себе, – сказала я. – Теперь она твоя. Тимофей сжал монету. Полина подошла, обняла нас обоих. Кто-то из гостей захлопал, кто-то отвернулся к берёзам, чтобы не показывать лица. А я стояла между ними – между внучкой и человеком, которого когда-то угостила беляшом на вокзале, – и думала: тридцать лет я была уверена, что чиню только мебель. Что мелочь из кармана – это ничего. Что слова, сказанные на вокзальной скамейке, забываются быстрее, чем сохнет лак. Ошибалась. Иногда побитый стул – это человек. И ему хватает одной фразы, чтобы вспомнить, что у него есть хребет. Зоя Чернова #рассказы

Уродина В 5-м классе к нам пришла новая девочка. Ее звали Лиза. Она была полной, носила очки, ее светлые волосы, заплетенные в косички, выглядели как солома, а лицо было покрыто множественными прыщами. Пацаны быстро дали ей прозвище — Уродина. Мы были слишком малы и глупы, осудили человека по внешнему виду, даже не зная, кто она и как живет. Жалко, что мы поняли это слишком поздно... Портфель Уродины постоянно валялся в разных частях классов, коридоров, однажды его выбросили из окна второго этажа. Иногда она приходила домой с синяками. Лиза никогда не жаловалась на нас, она каждый день плакала и ни разу не настучала, а на синяки она отвечала, мол, упала. Ей приходилось терпеть тонну унижений со стороны парней. Девочки сначала просто не хотели с не общаться, т.к. боялись стать такими же изгоями, а затем тоже начали унижать ее. Так продолжалось 2 года... В 7-м классе мы стали полными моральными уродами. Дело уже не обходилась синяками и толканиями. Мы частенько били ее, если что-то нам не нравилось. В один из таких разов мы зашли слишком далеко. Был урок географии. Парни обманули учительницу, сказав, что нам ничего не задали, но Лиза проболталась, что домашка была. Училка настучала классухе, и весь класс остался на час после уроков. Все были в гневе. Мы, как ни в чем не бывало, пошли вниз, там мы ждали Лизу. Пацаны затащили ее в туалет и начали бить. Жестоко. Ногами в живот, лицо, они прыгали на ней и таскали за волосы, заставляли лизать унитаз, ей заткнули горло, чтобы никто не услышал. Я выдержала минут 5 возле туалета, принимать участия в этом я не хотела, по этому решила уйти (возможно поэтому я сейчас жива). Я и еще несколько девочек ушли оттуда, а через час нам позвонили и сказали прийти в школу. Полиция, скорая, учителя, дети... я не понимала, что произошло в школе? Нас отвели к кабинету биологии. Там стояли завуч, полиция и наши родители. Из кабинета вышла Марина и ее отец, потом позвали нас с мамой. Следователь расспрашивал меня о сегодняшнем дне, а потом сказал, что в школьном туалете было найдено изуродованное тело Лизы Григорьевой. Тогда я рассказала все как было. Что было дальше не так важно, поэтому это можно опустить. Некоторые дети были выгнаны из школы. Тем детям, чье причастие в убийстве было доказано, не было 14 лет, их не смогли посадить. В нашем классе осталось 12 человек. Мы были под строгим контролем всех возможных людей. Учителя с большим страхом вели у нас уроки. Нам было запрещено выходить одним из кабинета, ходить в столовую. Ровно через месяц умер Дима, который, как мне рассказали нанес смертельный удар в висок (хотя, врачи сказали, что до этого было достаточно ударов, чтобы она умерла, т. к. внутри нее была каша). Диму сбила машина, он мог выжить, если бы не ударился виском об асфальт. Нелепое совпадение? Дальше было хуже, дети, которых выгнали из школы начали болеть, они плакали без причины, замыкались в себе, пытались сигать с крыш, глотали таблетки, одна девочка глотала лезвие (!). Последовала череда несчастных случаев. Мы все боялись, что кто-то из нас может быть следующим. Я помню, как моя мать каждый раз плакала, когда отправляла меня в школу. Мы превратили свою жизнь в ад. Я стала узнавать, как жила Лиза. Оказалось, что она жила с бабушкой, т.к. родители Лизы утонули. Бабушка не могла позволить роскоши для внучки, а мы унижали ее за это. Я хотела найти бабушку Лизы, чтобы извиниться. Но оказалось, она умерла через 2 месяца после смерти Лизы. Из 25 человек сейчас в живых сталось пятеро: я, четыре девочки, которые в тот день ушли со мной и пацан, который был на больничном. Теоретически, мы не принимали участия в ее убийстве, но мы унижали ее на протяжении этих лет, мы никогда не заступались за нее. Наша жизнь испорчена. У нас нет хорошей работы, вторых половин, у меня никогда не будет детей, Оля — наркоманка с инфекцией ВИЧ, Сема неудачно упал, у него сломан позвоночник, Катюша стала жертвой маньяка, у нее сломана психика, а у Маши рак. Нас объединяет эта история из детства, которая стала нашей жизнью. Мы не можем дружить с другими людьми, у нас почти не осталось родни. Они либо умерли, либо отвернулись от нас. Мы, пятеро, будем мучиться до конца жизни, недолгой жизни, которая хуже смерти... Цепочка случайных совпадений? Не думаю! Уродина стала нашим проклятием. #страшилки

Французская мода не перестает удивлять #Страшнокрасивые

ВСТРЕЧА С ОБОРОТНЕМ Родители моей подруги (она вала их бабуля и дедуля, так как сама была уже мама двоих взрослых детей) были военными пенсионерами. И жил у них кобель овчарки по имени Стёпка. Большой, умный, воспитанный пёс. Городок, где они живут, небольшой. Как-то стояла на дворе поздняя осень, слякотно, уже прошли первые морозы. Стёпка стал часто жаться к тёплой батарее. "Не заболел ли опять?" - подумал хозяин. Недавно у собаки болело ухо, но гулять-то всё равно надо. Решил дедуля утеплить пса. Специальной одёжки у Стёпки не было, да и не нужна она собаке такой породы. Вот достал дедуля свои старенькие военный китель и шапку-ушанку. Службу давно закончил, а с вещами всё расстаться не мог. Да и что за необходимость: лежат, хлеба не просят. Вот и сгодились. Китель Стёпке в самый раз, только рукава на передних лапах чуть пришлось подвернуть. И шапка подошла: в ухо не надует. Вышли. Люди, видя пса в кителе и шапке, улыбались. Кто-то в голос смеялся. Хозяин собаки да и сам Стёпка не придавали этому никакого значения. Дошли до гаражей, это уже окраина города. Народу здесь немного, и собаке приволье. Отпустил дедуля Стёпку с поводка, сам встретил кого-то из знакомых, остановился, разговаривает. Стёпка далеко не убегал, , изредка оглядывался на хозяина. Вдруг остановился около какой-то ямы, уставился вниз. Стал злобно рычать. На оклик хозяина вернулся к нему. И тут из этой ямы выкарабкался мужик. Шатаясь, поднялся на ноги, перекрестился, и с криком: "Оборотень!" - задал стрекача. Не сразу поняв, что произошло, дед со знакомым оглянулись по сторонам, ища глазами оборотня. И только потом сообразили, что речь идёт о Стёпке. Мужик тот, хорошо принявший на грудь, упал в яму и заснул там. Услышав рычание, открыл глаза и увидел: смотрит на него незнамо кто. В военной форме, но не человек, уж больно морда лохматая.Конечно же, оборотень! Протрезвев разом, выскочил он из этой ямы и умчался. Только долго доносилось издалека: "Оборотень! Оборотень!" Вот так в образе нечисти Стёпка спас человека. Ведь тот и замёрзнуть мог. Надежда Броницына, г. Чебоксары #рассказы

Они родились в один день и были пугающе похожи: жуткая тайна деревни Вороново В 1983‑м году в деревне под названием Вороново, что затерялась среди густых лесов и болот, случилось нечто такое, отчего люди до сих пор, стоит лишь упомянуть ту осень, невольно ёжатся и поспешно крестятся. Всё началось с того, что в один и тот же день, будто по чьей‑то незримой команде, в разных семьях, живших на противоположных концах деревни, родились дети. И не просто дети — они были до того похожи друг на друга, что даже матери, едва взглянув на соседских младенцев, бледнели и отводили глаза, словно видели в них что‑то чужое, нездешнее. У всех малышей была бледная, почти прозрачная кожа, тёмные, бездонные глаза, в которых не было ни искорки младенческой наивности, а волосы — чёрные, как вороново крыло, и прямые, будто их расчёсывали невидимой рукой. Поначалу люди пытались найти объяснение: мол, совпадение, генетика, да мало ли что бывает. Но чем дольше эти дети росли, тем отчётливее становилось — с ними что‑то не так.

НЕ РОЙ ЯМУ ДРУГОМУ: РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, ЧЕМ МОГУТ АУКНУТЬСЯ ПОЖЕЛАНИЯ СМЕРТИ ДРУГИМ ЛЮДЯМ

"САШКА" Очень трогательная история о мальчике... Он лежал и плакал на кровати в комнате детдома. Ему, маленькому четырехлетнему Сашке, было страшно. Он не понимал, куда пропали его мама и папа. Маленькое сердечко сжималось от боли, всхлипывая, Сашка звал: «Мамочка, мамочка…!» Но никто не приходил, все дети спали, а воспитателям не было дело до слез очередного брошенного ребенка. Сашку произвела на свет какая-то наркоманка, бросив его тут же в роддоме. Спустя полгода его усыновила благополучная семья, в которой он прожил три с половиной года. Он ничего этого не знал, в детской памяти не сохранились воспоминания первых месяцев жизни. Все считали, что малышу очень повезло, так как сразу нашлись родители, и он не успел своим малюсеньким умом осознать, что его бросили. Три с половиной года Сашка жил в семье, где мама и папа любили его… Потом, случилось неожиданное счастье – мама Света сказала, что у него появится братик или сестричка. Сашка был рад, хотя даже не понимал чему. С этого дня все изменилось. Он стал чувствовать, что маме он не нужен, а папу, вообще раздражает. Малыш изо всех сил старался сделать приятно своей мамочке, обнимал ее, залазил на колени, но Света стала отстранятся от ребенка. Сергей, муж Светы, всегда был против усыновления. Он не понимал, как можно испытывать любовь к существу, который не имеет отношения к нему. Но жена была в таком отчаянии, что не могла родить ему ребенка. И в конце концов он поддался на уговоры. «Я надеюсь, что все сложится хорошо,» - сказал он. Надеюсь… Как страшно, что судьба маленького человечка зависела от оправдания надежды. Все складывалось вполне хорошо. Сашка рос обычным ребенком, который доставляет родителям и радости и хлопоты. Сергей даже привязался к нему, хотя в глубине души так и не признал. Всего лишь надежда - это иногда так много, и так мало, когда на карту поставлена судьба человечка. Шли годы. И тут, - Светлана забеременела! Чудо! Воистину промысел Божий! Как же тогда он был счастлив, ведь случилось это вопреки всем диагнозам и прогнозам врачей. Никто из них в тот момент не понял главного - этот дар им был дан исключительно из-за Сашки. А Сашка стал лишним, ненужным. Папа перестал с ним играть и вообще обращать на него внимание, мама всегда думала о чем-то своем. Его кормили, выгуливали как собачку, а дома говорили – «место!» Он стал плакать и писаться по ночам, это безумно раздражало папу, он даже отшлепал Сашку. Боль. Первый раз столкнувшись с болью, малыш даже не понимал, почему все изменилось. Почему папа не любит его, а только кричит, а мама не обращает на него внимание. Как можно было понять этой маленькой невинной душе – что она чужая, что так и не стала родной этим двум взрослым людям. Сергей стал заводить разговор о том, что Сашку нужно вернуть в детдом. Он приводил десятки аргументов, но главный из них был тот, что у них появится свой, родной, желанный. Светлана не спорила с мужем, любя дитя, растущее у нее под сердцем, она понимала, что никогда не будет любить так чужого ребенка. Увы, только сейчас… Решение было принято, родители подали документы в суд об отказе от опеки Сашки. Надежды Сергея не оправдались… Ничего не понимая, малыш сидел на стуле в странном доме, куда его привели, за закрытой дверью шел суд. Суд, на котором мама и папа отказывались от него. Он озирался вокруг, замечал сочувствующие взгляды, и сжавшись в комочек, глазенками полными слез смотрел на проходящих мимо чужих людей. Сашке было ужасно страшно, он дрожал, и вздрагивал от хлопающей дверей соседних кабинетов. Когда мама и папа вышли, то папа даже не взглянул в сторону малыша. А мама подошла к нему с какой-то тетей и сказала: «Саша, ты поедешь с этой тетей.» Не оборачиваясь она пошла вслед за мужем, а Сашка поняв, что они уходят, закричал и побежал следом. Тетя, схватила его за руку, а он, понимая, что случилось что- то очень страшное, стал ее кусать, бить и вырываться. Он кричал: «Мамочка, не уходи!» Но Светлана не слышала его, вместе с мужем они сели в машину и поехали домой. Сашку, зареванного и описанного, привезли в какой-то страшный дом. Он озирался вокруг, и ему казалось, что мир перевернулся. Его завели в комнату с такими же детьми. Он быстро пробежал в угол, и сев, закрыв маленькое личико руками, как бы оградился от всего. Он думал, что закроет глазки, откроет, и мама снова будет рядом. Будет читать ему сказки на ночь и целовать, а папа катать на шее и подбрасывать в небо. Шли дни, но мама не приходила и не забирала его. Он плакал, плакал постоянно, не играл с другими детьми.Бедный малыш не знал, что его, такого беззащитного уже два раза предали. Только одна старая воспитательница могла уговорить его поесть. В ней было столько любви и тепла, что в смену, когда она работала, Сашка просто оттаивал. Тетя Валя садила его на колени, и качала, приговаривая: «Бедный, ты мой, за что же тебе такое. Неужто Господь не видит…» Сашка не понимал ее причитаний, но ему становилось тепло и хорошо, и он засыпал у нее на руках. Зря тетя Валя сомневалась в Господнем провидении. Светлана умерла при ранних очень сложных родах, родив мертвого ребенка. А Сергей, так надеявшийся на то, что все будет хорошо, просто спился, потеряв и работу, и квартиру и свою душу. А Сашку усыновила семья православного священника, который прочитал об этом ужасном случае из местной газеты. Матушка Мария, у которой было пятеро своих детей ни минуты не колебалась, когда муж дал прочитать ей эту историю. И Сашка больше никогда в жизни не чувствовал себя чужим и отвергнутым. Пчелинцева Алена #рассказы

Вы думали, ваш новогодний дедушка — это безобидный старикан с бородой из ваты? А вот древние славяне знали правду, от которой кровь стынет в жилах, и сейчас мы приоткроем эту леденящую завесу. В те времена, когда ёлки ещё не наряжали гирляндами, а зима была вопросом жизни и смерти, в лесах бродил не кто-нибудь, а самый настоящий хозяин холода. Наши пращуры звали его по-разному: Трескун, Студенец, а то и вовсе Карачун — имя, от которого бросало в дрожь даже самых смелых воинов. Этот тип был не просто суровым стариком, а настоящим исполином, который мог одним дуновением превратить целую деревню в ледяной склеп. Люди не ждали от него подарков — они молили его лишь об одном: не убивай. Чтобы умилостивить эту ледяную смерть, славяне шли на крайние меры. Истории рассказывают, что в некоторых племенах практиковались жертвоприношения, и порой самую красивую девушку уводили в лес и привязывали к дереву. Если наутро её находили окоченевшей, покрытой инеем, это считалось не трагедией, а великой удачей — мол, Мороз принял дар и пощадит остальных до весны. Но самое жуткое происходило в глухие ночи, когда ударяли самые лютые морозы. Говорят, этот Зимовник крался вдоль изб и начинал перекличку. Он называл людей по имени, и горе тому, кто спросонья откликался — душа тут же покидала тело. Именно оттуда, кстати, тянется древняя примета, что слышать своё имя в ночной тишине — к беде. А его знаменитый красный кунтуш? Забудьте про бархат и парчу — по легендам, он был перепачкан багровыми пятнами, а в мешке за плечами болтались отрубленные головы, а не игрушки. Вот такой кровавый след тянется за нашим любимым зимним волшебником. От языческого монстра, несущего смерть, до доброго деда с посохом — не кажется ли вам, что мы слишком легко забыли, какой ценой наши предки платили за право встретить Новый год? #легенды

Женщина-тарантул? или Подруга, приносящая смерть Имена изменю, далее все, как было, без приукрашиваний. Эту женщину, назову ее Нина, я помню с детства. Что могло связывать мою маму, непьющую, хозяйственную, очень образованную женщину с прекрасными родителями и пятерыми детьми, и Нину, незамужнюю, хабалистую и злобную бабу, от которой даже отказался родной отец, и ненавидел единственный сильно пьющий сын, утонувший по пьяни, я не могу понять. Нина жила на пятом этаже, мы - на восьмом. К маме постоянно приходили соседи и знакомые, кто за книгой ребенку в школу (в ту пору компьютеры были недоступной роскошью, учились по книгам), а у мамы была огромная библиотека книг, кто попить чаю с вкусным вареньем, присланным бабушкой, кто зачем, хотя мы жили очень небогато, но соседи вечно бежали к нам за любой мелочью. Нина же вваливалась беспардонно в любое время суток, если мамы не было, сидела и ждала ее, и всегда требовала угощения (это в доме-то, где пятеро детей). После ее ухода всегда случалась какая-нибудь досадная мелочь. Ломалась исправная стиралка, телек, разбивалась какая-нибудь посуда или сувенир, мама плохо себя чувствовала, хотя мы это поначалу особо не связывали. Мама много работала и мало отдыхала, обхаживая нас, детей. Первой из окружения Нины умерла ее напарница - рак груди. Сообщила эту новость Нина, попивая чай на кухне у нас, смакуя каждую подробность. Она вообще любила смаковать чужие беды. Вторая смерть - мама моей знакомой, с которой Нина в последнее время плотно общалась, это было где- то через год, она часто ходила к этой женщине домой, и даже устроилась к ней в парк на летнюю подработку. Назову погибшую Татьяна. Так вот, по словам нашего соседа, Таня в этот день чувствовала себя хорошо, покатала дочь соседа на каруселях, потом пошла к воротам парка, помахав им, и упала замертво. Остановилось сердце. Нина в тот день заходила к ней. Потом Нина выбрала в "подруги" женщину, работающую на рынке в нашем районе. Уточню: Нина буквально навязывала свою дружбу: приходила в гости без приглашения, постоянно припиралась на работу к тем, кто с ней общался. И вот после визита Нины к новой подруге страшно погиб ее муж. Выпив, не увидел, что стеклянная дверь закрыта, и влетел в нее. Умер от кровопотери. Когда Нина стала захаживать к нашей соседке на седьмом этаже, у ее мужа стали болеть ноги, за год человек, ходящий без палки даже, стал выходить с костылями, потом ногу вовсе ампутировали. Кстати, соседи достаточно много платили и ездили по врачам, внятного диагноза и лечения так и не получили, хотя медицина в нашем областном городе хорошая. Тем более частная, неплохая. Теперь самое страшное для меня буду описывать. Все изложенные события происходили в течение длительного времени. Нина несколько раз переезжала, мания у нее такая - менять квартиры, но часто приезжала в наш дом к маме и другим знакомым. И вот у моей мамы открылась язва, причем плохо ей стало после визита Нины. Опишу самый тяжелый случай. Второе января, мама уже около года после лечения чувствовала себя отлично, соблюдала диету, посещала врачей, все было хорошо. Приходит Нина, мама накрывает ей стол, благо после Нового года всего было навалом, я стояла в подъезде, болтая по телефону. Нина уходит, и тут, буквально через несколько минут, вылетает мой брат и зовет меня. Прихожая залита кровью, лежит мама, ее рвет кровью, пока я вызывала скорую, мы переложили маму, приложив лед ей к животу, я извела все полотенца, чтобы вытереть все, но этот кошмар не забуду никогда. Маму экстренно прооперировали и забрали в реанимацию, я, перебирая четки, молилась, несколько дней я допоздна сидела у дверей реанимации, ждала новостей от врачей и, найдя у мамы телефон Нины, написала ей смс: "Оставь ее в покое, мама и так умирает, что она тебе сделала? Если хочешь, забери меня, но не мучай маму". Ответа не было, но потом знакомая мне сказала, что Нина рассказала об смс-ке и даже поняла, что это я писала, хотя номера моего не было у нее. Благодаря Господу Богу и талантливым врачам, а также маминой силе воли и любви к нам, она прожила еще год, причем хорошо себя чувствовала. Нина в очередной раз поменяла квартиру в дальнем от нас районе и нас, к счастью, не навещала. Когда она появилась вновь, на порог я ее не пустила, она подловила маму на улице. Меньше чем за год мама "сгорела". Перестала кушать, жила на обезболивающих, врачи, приезжая на дом, спрашивали, какая группа инвалидности и сколько лет лежит. Услышав, что инвалидности нет и мама еще недавно ходила на своих ногах, все очень удивлялись, как быстро прогрессирует болезнь. За несколько дней до того, как мамы не стало, сестре снился сон, что покойный дед (мамин папа) и дядя Вова (мамин дядя) рыдают, захлебываясь слезами, и показывают на маму. Однажды, проснувшись на больничной койке от чужого прикосновения (я была с мамой в больнице), я взглянула за спину разбудившей меня медсестры и увидела маму, она лежала на боку, широко распахнув глаза. В них навечно застыло изумление, как будто она увидела то, что никак не ожидала. Думаю, дед и дядя пришли за ней, избавив от мучений. Нину я видела около рынка у нашего дома, там я покупала маме "последний наряд" для похорон. Она приложила платок к глазам, хотя они были сухие, и выразила моей тете соболезнования. На меня она не смотрела, а на вопрос, откуда она знает о смерти мамы (общих знакомых у нас не осталось, с Ниной никто не общался уже), она что-то невнятно промямлила. Недавно сестра сказала, что Нина стала приходить к нашей соседке на восьмом этаже. Когда я заезжала в мамину квартиру, вышла эта соседка. Я помнила ее цветущей крепкой женщиной, она работала и нянчила внука, это было не так давно. Сейчас я с ужасом смотрела на исхудавшую женщину с черными провалами под глазами, еле стоящую, опираясь на мужа. Сестра сказала, что у соседки рак. Женщина-тарантул высосала и ее. Автор: Tondo. #МистическиеИстории