Всё самое интересное из сети

Он и не помнил, как оказался на улице, краем глаза среди бревен завалившегося угла увидел мамину синюю юбку, рванул было туда, но тут перед глазами метнулась черная туча. Очнулся он в доме бабушки Дуси – матери его отца. В деревне хозяйничали немцы. Мишка плохо еще осознавал потерю, всё порывался бежать домой – к маме и сестричке Маше, но бабушка не пускала. Она качала его на коленях, говорила что-то о небе, об ангелах и о том, что и она скоро будет с ними. Но он не понимал, рвался к маме. Только потом уж бабушка поняла, что Мишка ее не слышит. Однажды в дом бабушки пожаловали двое: немец в черном и русский с повязкой полицая. Русский кричал на бабушку, требовал какие-то бумаги. А бабушка плакала и прижимала к себе Мишку. Потом в избе перевернули все вверх дном, нашли какие-то бумаги. Полицай оторвал Мишку от бабушки, отпихнул в сторону. Мишка пополз в угол, за печку. Он очень боялся черного немца и его пистолета, который висел у него на поясе. Баба Дуся кричала, плакала, но ее увели. Мишка остался один. Он сидел в нетопленной избе, дрожал от холода и страха. То кутался под одеяло и выл, то рыскал в поисках еды. Но нашел лишь пару мешочков с крупой и несколько картошин. Это и ел. Погреб было ему не открыть – тяжела крышка. А дверь на улицу заперта снаружи. К концу недели он уж раскачивался из стороны в сторону, сидя на постели, мычал и смотрел в одну точку. Арестовали Евдокию Павловну Ковшову за то, что сын ее, отец Мишки, был коммунистом, работал в райкоме партии. Прошло почти две недели, как бабу Дусю выпустили. Вернее – велели забирать. Ходить она уж не могла, ее били плетьми, истязали, и забрали ее в другую деревню, в избу Веры, ее племянницы, в неказистый, маленький дом с земляными полами. Через два дня Евдокия умерла, но о Мишке Вере сообщить успела. Вот только запретили немцы проход меж деревнями без специальных пропусков, комендантский вас. *** Вере, матери троих детей, на тот момент шел двадцать девятый год. Муж – на фронте, и теперь, когда пришли в их края немцы, весточки уж не дождешься. Впрочем, была Вера безграмотной, и письма от Егора читал ей сосед – старый дед Никита. Все уж за эти годы в деревне сроднились. Иначе и не выживешь. Каждый день собирались в чьем-нибудь доме, делились общим горем. Бабу Дусю хоронили тихо. Без отпевания. Священника не найдешь. Только старушка Григорьева глуховатым голосом читала псалтырь. – Пойду я ночью, тёть Люб. Вы уж… если что, за моими гляньте, – отвернувшись от тетки Любы пробормотала Вера. Они шли с кладбища. – Оййй, де-евка! – качала головой тетка Люба. Не одобряла она это. Понятно: постреляют ночью Веру за нарушение порядка, кто ее детей кормить будет? А время -то непонятное. Вон немцы по избам прошли, считай, чуть ли не под чистую обобрали. А дальше чего ждать? Рискует Вера. – Да я как представлю, что мальчонка один там гибнет, на своих смотреть не могу. Всё думаю, а если б они вот так – одни-то. – Ты думай, че с ними, коль не вернешьси! Вот про чё. – Вернусь. Как не вернуться-то? – Брось. О своих думай, – махала рукой соседка. – А я о них и думаю, – негромко проговорила Вера, – Коль доведётся нам всем пропадать, так уж людьми останемся, а не скотом. И вспомнился Вере Федор. Этот парень из Неведовки когда-то женихался к ней. И недавно увидела она его, когда немцы народ у Федотовых дома собирали – полицай с повязкой. Смотрел нехорошо он на нее, с усмешкой смотрел. Почему на фронт не ушел – вопрос. Знала она, что женат давно, что дети народились. Но взгляд этот уж больно ей не понравился. Власть заиме-ел. Да-а… Перед своим народом власть, а перед немцами лебезит, в рот им заглядывает. Ночью, как совсем стемнело, Вера вышла из дому. Сапоги, фуфайка. Надела она всё темное, чтоб белым платком не светить, повязалась по бабьи – до бровей. Вера шла быстро, но за дорогой следила чутко, прислушивалась. Пошла она дорогой дальней через овраги, потому как ближняя грунтовка проходила мимо станции, а там немцы охраняли крепко. Попадется – расстреляют. Решат, что партизанам пособляет. Вера была высока ростом. В девках – угловата, для дел бабских –худа. Покойная мать предрекала, что замуж ее такую не возьмут. А получилось наоборот: расцвела, из девчат выделялась и хороша была лицом. Взгляд серых глаз ее был таким живым и горячим, что женихи вились, а она выбирала. Егора и выбрала. В перелесках и оврагах легла уже сырость, Вера шагала осторожно. Конечно, места эти были знакомые. Сколько бегали они ещё ребятней из деревни в деревню. Вот только прятаться было не от кого. Бегали по полевым дорогам, мимо станции. А теперь… Плохо немцы начали. Слезы стояли в груди, как думала она о бабе Дусе, да о других – кого постреляли и арестовали. Вдруг сзади хрустнула ветка! Вера опомнилась: чего это она тут думы думает, когда об осторожности думать надо. Она оглянулась, затаилась, по спине прошел холод, во рту сразу пересохло. Ветка хрустнула опять, шелест крыла – филин поднялся на низкую ветку. Вера выдохнула. Но впереди ещё было опасное широкое поле. С него видны были избы на холме, и даже задранный журавль колодца. А раз ей видны, значит и ее увидеть можно – небо утыкано августовскими звёздами, светит месяц. Но он и помогал, казалось, что с ним не так одиноко тут одной в ночи. Да-а, без риска тут никак. Решила она по полю не бежать, шла по кромке дороги, пригнувши голову. Сердце трепетало, перед глазами –Оленька. Как она без нее? Восемь лет, а свалятся на нее брат и сестра. Не-ет, не выжить детям, коль выстрелят сейчас в неё – открытую всем пулям в чистом поле. А ведь дитя из дома бабы Дуси уж, поди, забрали соседи. Может и зря идет она? Погибнет попусту… Она считала последние метры, и когда нырнула в темень высоких тополей у деревни, прижалась к стволу спиной и сползла по нему на сырую землю. Хотелось плакать, жалея себя, такую непутевую дуру. Но она сдерживала слезы, утирала лицо подолом и прислушивалась – есть в деревне дозор или нет? Деревушка маленькая, большого дозора не выставят, да и не пойдет она по дороге, обойдет с задов, по речушке. Одно плохо – собаки. Она решительно встала и полезла вдоль плетня крайнего дома к реке, к мелким кустам. Двигалась осторожно, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. В реке плескалась рыба, где-то в сараях слышалось ночное копошение скотины, но собак слышно не было. Постреляли немцы? Она долго пробиралась вдоль реки, потом торопливо поднялась сквозь огороды к избе бабы Дуси, прошлась по стеночке, озираясь, взобралась на крыльцо и затихла, присев в углу. А если есть кто в избе? Поселили немцев… Прислушивалась долго, но кроме мяуканья кошки где-то в соседнем дворе, ничего не услышала. Еще тянуло гарью, смрадом остывших углей и пепла – несколько изб в этой деревне были сожжены. Подошла к двери и обрадованно обнаружила засов – значит нет внутри никого. Легко открыла, осторожно ступила в темноту избы. Кухню немного освещало окно, она шагнула, заглянула в кладовку, потом в комнату, шагнула на скамью, заглянула на холодную печь, тихонько прошептала: – Миша! Миша! Миша! Но ребенка нигде не было. Она устало упала на скамью. Вот те и на… Но и облегчение почувствовала тоже. Значит, забрал кто-то мальчонку. Не убьют же немцы мальца безвинного. Она свое дело сделала, знает теперь, что не загиб в избе ребенок брошенный. И то хорошо. Ну, раз уж пришла… Время было голодное, и если остались у почившей бабы Дуси запасы, так надо хоть их прихватить. И Вера начала шарить по полкам. Нашла небольшой мешочек пареной ржи высоко наверху, несколько таких пустых мешочков валялись по кухне. Кто-то побывал? Так почему рожь не забрали? Но рассуждать было некогда. Полезла в погреб. Она с трудом отодвинула тяжёлую крышку ямы и нашла там немного овощей и даже кастрюльку квашеной капусты. А когда из ямы вылезала, вдруг увидела поблескивающую в лунном луче вокруг ведра сырость. Как будто расплескал кто совсем недавно. Уж давно б высохло, если б… Она взялась за ковш – и он мокрый. Крестьянским чутьем понимала – так не бывает. Хоть и не топится изба, но подсох бы пол. Быстро огляделась… мешочки на полу, сверху рожь –ребенку было просто не достать, какие-то ошмётки на столе, вода… Он был здесь совсем недавно. – Миша! – пропела чуть громче. Быстро огляделась и начала опять шарить по углам… Она нашла его в темном углу кладовки. В сундуке, в куче тряпья, с которой он слился. Лежал, уткнувшись личиком, свернувшись в маленький клубок, под одеялом и какими-то тряпками, вывернутыми из сундука. – Миша, – прошептала Вера и схватила ребенка, – Живой, – выдохнула, прижала к себе. Он зашевелился, разлепил глазки и застонал слабо и тоненько. – Ну-ну, ну-ну, Миша-Мишенька, ну-ну… Мальчик был серый, как будто не живой, глазницы – черные. И шевелился он как-то хаотично, как червячок. Она вынесла его в кухню, подчерпнула воды, но он уж не мог пить, вода лилась по подбородку и шейке. Тогда набрала она в рот воды себе, положила его, как младенца, на руки и впилась в маленький ротик заталкивая туда воду. Так делала она своим грудничкам, когда ели плохо. И Миша глотнул, потом закашлялся, но похоже было на то, что немного пришел в себя. Ручки нашли опору, он уже придерживал Веру, моргал глазами и, казалось, присматривается к происходящему. – Мишенька, держись! Может …. Что-то нужно было дать ему поесть. И она дотянулась до мешка, который собрала, развязала его, набрала в рот пшена и начала жевать его прямо сухим, потом, когда размолотила зубами, опять набрала в рот воды и также, как в первый раз, начала выдавливать по чуть-чуть мальчику в рот. И он вдруг понял, что его кормят, зачмокал, тоже начал жевать. Тогда она уже подняла его, посадила на коленях, молча «целовала и целовала» его маленькие синие губки, вливая в рот остатки месива. Он не наелся, всего-то горстка, смотрел на нее в ожидании очередного поцелуя жизни, открывал рот, тянулся губами к ней. – Всё, Мишенька, всё. Нельзя тебе с голодухи-то сырого. Вот домой придем, кашку сварим …, – уговаривала она и себя и его, – Ты ножками-то стоишь? – попробовала его поставить, но коленки его тут же подогнулись, – Нет? Значит, понесу тебя, – подхватила. Она огляделась в поисках хоть какой-нибудь одежды для него. Но в избе было темно. Нашла лишь маленькие валенки, они валялись беспорядочно в кладовке. Подхватила одеяло, завернула, как младенца, и повалила на плечо вместе с мешком с провиантом. Ноша лишь поначалу казалась лёгкой, но пройдя по реке, по кустам, в темноте, уж такой не казалось. Миша –молодец. Слегка постанывал, когда перехватывала она его, но не плакал. – Тихо, Миша, тихо. Дойти нам надобно. Дойти, – тяжело дышала Вера, перебираясь за сараями. Когда ж кончится этот кустарник! И вдруг – за плетнем шевельнулся силуэт человека. Он шел прямо на нее. «Видит меня, видит!» – Вера застыла и медленно начала оседать в траву. Тут закряхтел Миша и пришлось зажать ему рот рукой, но он убирал ее руку своей грязной ручонкой. И опять она бросилась к нему губами, начала целовать, исподлобья глядя за плетень на подходящего к ним человека. Это был мужчина. Полицай? Но почему не кричит им? Он двигался как-то осторожно. – Эй! Люсь! – вдруг проговорил он. –Вань! Тут я… Поди… И тут Вера увидела девушку. Она ждала его за сараем, приблизилась, подхватила под руку, положила голову на плечо. Они шептались, хихикали, удалились в сарай. Вера быстро, пока не оказались они на сеновале, откуда могли увидеть их, побежала вперёд. Опять через открытое поле, через овраги, отдыхала и шла дальше, потом – перебежками от избы к избе в своей уже деревне. Но она его донесла. Зашла к себе в теплую избу, положила его, а сама упала на скамью у двери и заревела. С печи слезла Катюха – сон у нее всегда был чутким. – Это кто такой, мам? – Ты в уборную? – голос ее хрипел от усталости, – Ну, вот и ступай. Утром всё расскажу. Ступай. Устала я… Теперь надо было выходить Мишаню. Жилец или уж не жилец? На ребенка походил он мало – серая головешка с моргающими глазенками. До утра она управлялась с ним. Кормила киселем, поила отваром, дала ложку ценного, отложенного на особый случай, мёду. А потом обмывала в тазу. И оказался Мишка белобрысым, как одуванчик. Похоже, он не слышал. Был глухим, никак не реагировал на ее голос и звуки. Он уснул, одетый в рубашонку Тишки, а она ещё сидела над ним, оглаживая и оглаживая, утирая свои слезы. За окном уж рассвело. Пора было управляться, топить печь, а она все никак не могла заставить себя встать и пойти на двор. *** Вскоре немцы из их деревень ушли, оставив тут управляться полицаев. Повезло им – в полицаях у них остался хромоногий старый дядька Петя. Он распределил – кто сколько отдавать должен продуктов со двора каждую неделю. Но многие с ним ругались, не отдавали, а он возвращался из Емельяновки, куда возил яйца и молоко для немцев, пугал всех расправой, напивался и заваливался спать. Но длилось это лишь до середины осени. Потом в деревню вернулись немцы, переписали население и скот. Вера записала, что детей у нее четверо. Оля – восьми лет, Катя – пяти, Миша – четырех и Тихон – трёх лет. Всех написала Егоровичами. Отец Миши – коммунист. Об этом говорить было нельзя. Миша на ножки встал через неделю, а то лишь ползал. Детей заслуга – не дали залежаться ему, звали бегать. И ему уж очень этого хотелось. Сначала ходил качаясь, держался за косяки и лавки, а потом пошел. Прошел месяц и он бегал по двору вместе с ними. Вот только пока не откликался – не слышал. А вскоре погнали взрослый люд деревни на земляные работы. Копали они зернохранилище в Емельяновке. Ходили туда пешком, километров шесть, и работали допоздна. На обратном пути бабы плакали, порой и падали, помогали друг другу. Хозяйство осталось на стариках и детях. У Веры – на Оле и Кате, старших дочках. Козы, куры и утки – на них. Печь истопить, приготовить. И Миша с Тишкой остались на них тоже. Время было голодное, тут бы подумать, чем детей кормить, а Вера еле приносила ноги, на скорую руку управлялась с хозяйством, готовила, чтоб было что есть детям. – Мам, мам! – встретила ее однажды Оля, – А Миша слышит. Я сегодня про дрова сказала, так он пошел и принес полешку. – Он по губам понял, Оль. Но Оля спорила. Усталая грязная от земляных работ Вера повалилась на стул, позвала Мишку, прикрыла рот рукой. – Миш, где Оля? Покажи… И он уверенно показал на Ольгу. Он слышал. Видать, проходила его контузия. Но пришла беда. Однажды, вернувшись домой, увидела она у дома телегу. В избе, развалившись за столом, сидел Федор. На столе – тушёнка, хлеб, конфеты. – А вот и мать ваша. ЗдорОво, Веруня! Чё голодных детей побросала? – Здорово, коль не шутишь, – опасливо ответила Вера, ничего хорошего от этого визита она не ждала, – А то ты не знаешь. На работах мы, – она раздевалась, старалась держаться уверенно. – А я вот тут у вас по делам был. Дай, думаю, заеду. Погляжу, как живёшь. – А хорошо живём, не жалуемся. Как все сейчас. Конфет не едим, конечно, но и не голодаем, – кому-кому, а Федьке жалиться не хотелось. – А я слыхал трое у тебя. Откуда четвертый -то? – Почему трое? Четверо. А откуда дети берутся, чай знаешь. – А этот белобрысый разе твой? Вон все как схожи, темные, а этот – другой. Чейный будет? – Так ить в бабку пошел. Она у нас как лунь была, белая. Не помнишь чё ли? Бабка Зина, – глаза Вера старалась не отпускать, смотрела прямо, и то, что не верит Федор, видела. – Да ну? – ехидно улыбался он, – Что-то мудришь ты, Верка. Ну, да ладно. Поговорить надо, сказал уже серьезно. – Мне б обмыться, в земле вся, аж на зубах скрипит. – Погожу, – Федор вышел из дома. – Оль, на столе ничего не трогать! – велела Вера. – Мам, это Катька с Тишкой. Он спрашивать начал про Мишку, дескать, не ваш, принесла мамка, а они кивают, дураки. Испугалися. – Ясно, Оль. Помоги-ка… Она умылась, Оля лила ей на руки, переоделась и вышла к Федору на крыльцо. Уж и без его слов понятно было, чего хочет он. Так и вышло. Обещал от работ освободить через время, обещал, что продуктами поможет, и о Мишке больше не вспомнит. Только поласковее быть просил, принимать иногда. Говорил, что любит давно и сохнет. А Вера почему-то вот сейчас не боялась его, такого властного. Взять силой ее всегда можно, где уж ей с ним справиться. Да только ведь не это ему нужно, а чтоб испугалась она, чтоб посчитала его этаким успешным и сильным, чтоб пожалела, что когда-то отвернулась от него, не выбрала. Вот он какой стал – большой человек при новой власти. А она – в нищете. Это и пришел показать. Хотел, чтоб уважала. Какая там любовь? – Дай время мне, Федь. Подумаю. Устала сейчас так, что и голова, как котелок. А завтра опять туда. – Думай, Веруня, думай! Только чего тут думать? Долго ждать я не буду, так и знай, – ушел, сцепив зубы. Она перешагнула порог. – Так. Чё притихли? – глянула на стол, – Ну, что ж. Пир у нас нынче. Сейчас кашу с тушёнкой есть будем. Понимала Вера, что принес Федька беду в дом. Жили тихо, а теперь… Она смотрела на жующих детей, и думала – как же быть ей дальше. А после того, как уложила их, пошла к тётке Любе – нужно было с кем-то посоветоваться. Люба плакала, но рукой махнула: – Так чё, Верочка, время такое. Они теперь хозяева. Куда ты с детьми -то? Да ещё и чей ведь сын-то у тебя, райкомовский. Расстрел ведь…, – Люба утирала нос. – Тёть Люб, а если – в город? Звали ж нас на работы туда немцы-то. Вот и на днях со станции начальник приходил на котлован, спрашивал. – Что ты! Что ты! – замахала руками тетка Люба, – На смерть идёшь. У тебя худо-бедно картошки в яме припрятано, а ведь тама – ничегошеньки. Опухнете с голоду, и детей заморишь. Сейчас дому надо держаться, вот че… – Так а если Егор мой вернётся, как я ему в глаза-то смотреть буду. – О-ой! Вернётся… Немцы-то уж у Москвы. Дождемся ли своих -то? Выжить бы, Верочка! Уж не до чести. Нам бы выжить и деток выкормить. Сходила Вера и к Клаве – цыганке. Отнесла ей хорошую шаль. Та колдовала у зеркала, разбрасывала карты и неизменно сообщала, что жив ее Егор. Врала. Тогда, когда уж многим пришла похоронка прямо в первые месяцы, она всем врала одинаково. Предсказала она Вере и дальнюю дорогу. Целый следующий день думала Вера о своей участи. А вскоре доложила дежурному на котловане, что хочет поговорить с начальником станции о городской работе. – Четверо? – пожилой дядька смотрел сурово, – Голодаете что ли? Зачем едешь? – Хочу в городе поработать. Жилье-то там дадут? – Жилье дадут в бараке. Поселят с такими же вот… А вот жратвы …. Пайка там маленькая. Подумала б ты, девка. – Вы же сами говорили, что там хорошо. Агитировали, – развела свои длинные руки Вера. – Ну, мало ль, что я говорил. Время такое … Нам народу туда набрать надо. Только с хозяйством -то ведь легче жить в деревне. Не боишься? Вера думала не долго. – Не боюсь! Поеду! – кивнула она, – Только … только мне быстрее надо. Когда можно-то? И уже через пару дней они грузились в теплушку. Вера, похожая на старуху, обвешанная мешками со скарбом, и дети – мал мала меньше, тоже с мешками и сумами. Все обмотанные платками, в валенках. Наступали зимние холода, а они уезжали из теплой своей избы в неизвестность. Состав набирал ход. Дети сидели в теплушке на мешках притихшие. Эта железная махина пугала их. Только Тишка немного ёрзал и спрашивал, когда они приедут. Миша ещё не говорил, только мычал, показывая на то, что нужно ему. Олечка была серьезна, одергивала малышей, понимая, что мама и без них сильно волнуется, а Катюша тянулась за сестрой. – Мам, а мы ведь вернёмся потом домой? – спросила Оля. – Верне-омся, как не вернуться-то? Вот папка приедет с войны и заберёт нас. Миша смотрел на нее серьезно и немного сурово. Она вот об отце говорит, а он, поди, своих вспоминает – маму, отца. Видел или нет, как погибла мать? Кто знает… Об этом баба Дуся ей тоже не успела сказать. Вера подтянула его к себе, и, отогнув платок, в который был он повязан, под стук колёс прошептала ему на ухо: – И твой папка вернётся и заберёт тебя. И мама… Он быстро повернул к ней личико. И показалось Вере, что взгляд у него уж не детский, а вполне себе взрослый, осознанный. Он помотал головой, как бы говоря, что мама не вернётся. Умный мальчонка, всё понимает. – Погибла значит, – вздохнула Вера, – Ну, буду я твоею мамой. Ладно? И Мишка кивнул, разрешая

«Кофе, Лёшенька, следует покупать только в кофейнях, и не абы каких, а проверенных. Кофе должен бодрить, иметь приятный вкус, сбалансированный и не пережжённый! Учу тебя, учу…» — на этот моменте она обычно махала рукой и отворачивалась. Она от него вообще всегда отворачивалась. Чуть что не так, губы надует, затылок свой развернет, дышит так тяжело, будто стометровку пробежала без подготовки, сопит. Ну как ребенок, ей богу! Нельзя что ли сказать, что не так, что опять не срослось, не сложилось, чем прогневал он, Алешка, свою королевишну. Но надо же держать паузу, мхатовскую. А еще лучше такую, что и сама она, Нина, забывает, на что обиделась… Вот и сейчас, стоило Алексею прийти домой, Нина встретила его на пороге, тяжело вздохнула, не здоровается. Что такое? Что опять неблагополучно?! — Ниночка, милая, а я нам тортик купил! — попытался обрадовать девушку Алеша. Ну уж куда там… Торт отправился на балкон. Хорошо хоть не в окно. Она даже не оценила, что он с вишней, ее любимый. И Алеша любимый дома, уставший, замотанный, вон, пальчик на работе порезал, кое–как изолентой замотал… Синей… — Нина, что опять? Молчит. Только выключателем на кухне пощелкала. Лешка нахмурился, потом хлопнул себя по лбу. Лампочки! Он обещал купить лампочки! А они какие–то особенные, их в ближайших магазинах не продают, надо ехать в строительный. — Нин, — вкрадчиво сказал мужчина, подошел к девчонке, провел руками по ее плечикам. — Нин, а давай ужин при свечах организуем? Ты, я, пламя… А потом… — Он поцеловал её в шею, она поежилась. — Потом и мы будем пламя. Жаркое, нежное, а? — Да? — взметнулись вверх ее бровки. Похоже, Нина уже стала пламенем, только не совсем нежным. — А мне этот самый ужин впотьмах делать? Ты изоленту на всех привез? У меня десять пальцев, все придется заматывать! Да и ужин я готовить не буду. Тебе бы только брюхо набить. А где ты был? Всё это время где был? Она с силой толкнула кухонный ящик, тот захлопнулся, зазвенели вилки. Алексей вздохнул. А вот достало. Всё это достало! Жизнь эта уже в печенках сидит! Вот хорошо было одному, ой, как хорошо! Ниночка иногда только приходила в его берлогу, хлопотала, ухаживала, стряпала разные вкусности, а потом уходила. И никто не ссорился. А теперь… Переехала, сказала, что замуж за него не пойдет, так поживут. Алексей, было, возмутился, хотел стать, так сказать, полноправным собственником своего семейного счастья, но Нина только рассмеялась: «Ты чего?! Я свободный во всех отношениях человек! Так что или живу, или разбежимся!» И вот теперь этот свободный во всех отношениях человек что–то кричала, топала ногами, потом стала говорить какие–то гадости про Алексея как мужчину. Да ничего он не может, да по хозяйству полный ноль, да плинтус в гостиной починить не в силах, да… У них с Ниной давно не ладилось. Но разойтись было как–то жалко, признать, что любовь ушла, значило поставить точку, а это всегда нелегко… Хватилась оба за соломинку, вели себя, как обычно, как должно в ситуации почти жены и почти мужа, а искры не было и в помине. Алексей ощущал это меньше, Нина чувствовала остро, явно, от этого она и нервничала… — Да пошел вон! — припечатала она в конце, отвернулась. — Надоело! Всё. Уходи. Я не могу дышать рядом с тобой! Повисла пауза. Казалось, даже воздух в легких застыл, сжался. А потом Лешка схватил с тумбочки барсетку, снял с вешалки свою куртку, добротную, кожаную, с мехом внутри, и ушел, хлопнув дверью. — Лёша! Ты куда на ночь глядя?! — выскочила за ним в одном тонком халатике Нина, сбежала по лестнице, топая каблучками своих модных, с пушистыми помпонами тапочек. — Алексей, вернись! Я сказала, вернись!! — Я пошёл вон! — гаркнул тот и нырнул в снегопад… Долго пробирался по пробкам к окраине города, где раскинулся огромным, горящим тысячами огней космическим кораблем строительный магазин «До лампочки». Здесь было всё от шурупчика до досок и ванных. И лампочки были. Алеша походил по залу, поглазел на газонокосилки, примерился к одной, решил, что купит себе такую на дачу, потом свернул в электротовары. О Нине старался не думать. Она свободный человек, он тоже. Так и пусть. — У вас только лампочки? Сколько? — устало спросила кассир. — Пятьдесят, — с каменным лицом ответил мужчина. — Про запас. Кассир кивнула, сложила всё в пакет, улыбнулась дежурной улыбкой, пожелала хорошего вечера. — Ага! Очень хорошего! — кивнул ей Алеша. — И вам. — Ой, спасибо, — вдруг совсем не по–дежурному засмущалась кассир. Сегодня она поедет к подруге, они будут пить вино, есть виноград и сыр, смотреть любимые комедии и хохотать… … Допив отвратительный кофе, Алеша заметил справа какое–то суетливое движение. У внедорожника копошились двое, кажется, мужчина и женщина. Мужчина кричал, размахивал руками и хлопал дверцей машины, а женщина судорожно вынимала из багажника какие–то коробки, потом бросала это занятие, вешалась на шею к мужчине, что–то говорила. Тот ее отталкивал, опять хлопал дверцей и бил ногой по колесу. Лёша наблюдал, как растет гора вещей рядом с женщиной. Коробки и свертки лежали прямо на снегу, сверху их тоже уже накрывал снег, а мужчина прыгнул на водительское место, ударил по газам и, обдав растерянную спутницу грязным талым снегом, укатил в неизвестном направлении. Женщина сначала всё смотрела ему вслед, потом наклонилась и подняла что–то с земли. Цветок в горшке. Какой–то экзотический цветок. Она спрятала его под курточку, как птенца, приподняла воротник. Минуты через две она стала куда–то звонить, видимо, вызывала такси. Но безуспешно. Покупки уже превратились в одну монолитную горку снега, женщина, замерзая, начала притоптывать. Алеша хотел уже поехать домой, но тут Нина прислала сообщение, грубое, нехорошее, в конце желала всех благ. Мужчина бросил телефон в бардачок, включил навигатор и подъехал к озябшей незнакомке. Опустив стекло, он поинтересовался: — Вас подвезти? Что же вы такси не вызовите?! — А? Что? — женщина сняла с головы капюшон, отогнула «ухо» своей шапки. — Извините, вы мне? — Вам. Я могу вас подвезти, — сам себе удивляясь, сказал Алеша. — Нет–нет, не нужно… — замялась она. — Это далеко. Даже таксисты не хотят меня туда везти. Я как–нибудь на автобусе… Оба посмотрели на груду вещей. Женщина обреченно вздохнула. — Я вам заплачу. Вы скажите, сколько, у меня есть деньги! — чуть не плача пробормотала она. — Но это далеко. Очень. Вам, наверное, будет неудобно! Алексей вышел из машины, открыл багажник. Поискав кармане перчатки и поняв, что потерял их где–то в магазине, плюнул, полез в сугроб голыми руками. — Да, да… Там коробки. Очень хрупкое… — всё мешалась ему женщина. — А тут люстра. А здесь посуда. А вон там… — Сядьте в машину! — велел ей Алексей. — Просто сядьте. Там работает печка, вам будет тепло и уютно. Женщина пожала плечами, кивнула, полезла в салон, потом сдала назад. — А можно я на переднее сидение сяду? Дорогу буду показывать… — Можно! — подняв что–то тяжелое, опять рявкнул Алеша. — Суета сует! — добавил он. Так любила говорить его бабушка. Когда всё было спрятано в багажник и навалено на задние сидения, Алеша отряхнулся от снега, сел на водительское кресло, похлопал ботинками друг о друга, как в цирке морж ластами, захлопнул дверцу. Стянув шапку и взъерошив волосы, он повернулся к пассажирке. — Куда вам? — В Чаны… — тихо ответила она. — А вас, наверное, ждут дома… — Чаны? Не ждут меня. Так… Так… — Он искал эти проклятые Чаны в навигаторе, тот зависал, но наконец проложил хитрый, витой маршрут. Алексей присвистнул. — Я же говорю, это далеко. Такси отказывались ехать, потому что далеко. И вам неудобно, да? — опять залепетала женщина, потом вытащила из–за пазухи свой цветок, замолчала. Она так на него смотрела, как на ребенка, как на первенца, которого родила в муках, а теперь любуется. Алеша прищурился, рассмотрел. Каланхоэ. Мало кто из мужчин разбирается в цветах, но Лешина мама держала когда–то магазин, сын ей помогал, вот и выучил, что да как. — Любите их? — кивнул он на цветок. — Капризные. Надо держать в темноте определенное время, а то не зацветут. — Да, спасибо, что предупредили. Но это не мне. Маме. Она давно хотела… — пожала плечами женщина. — Меня Светланой зовут. — Алексей… Из Москвы выбирались долго. Алеша молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, Света смотрел в окошко, вздыхала. Потом ей кто–то позвонил. Она аккуратно поставила горшок с цветком на колени, ответила. — Мамочка! Привет. Я еду. Я буду нескоро, дороги замело совсем. Ты не скучаешь? Алеша услышал, как в трубке что–то пропищало, покосился на Свету, но та совершенно спокойно кивнула, улыбнулась. — Ну и отлично. Ты включи пока себе что–нибудь. Только не работай, я тебя прошу. Надо отдыхать. Ты просто испортишь глаза! А я везу тебе сюрприз! Ты жди, пожалуйста, хорошо? Трубка опять ответила писком. — Целую, мамуля! И… И ты не жди нашу машину, пожалуйста. Петя забрал ее. Я потом расскажу. Пока, мамуля! Светлана убрала телефон в карман. Алексей кашлянул, потом спросил: — Значит, в Чанах живете? Это город? — Нет. Поселок городского типа. Смешное, нелепое название, согласна. Но что же делать… Чаны так Чаны. Алексей покачал головой. Он не очень любил быть за городом. Не любил дачи, деревни, поселки, мелкие городишки. «Это снобизм, Алеша! — всегда твердила ему Нина. — Там тоже живут люди, там много хороших, красивых зданий, это тоже исторические места!» Алексей кивал, но ничего не мог с собой поделать. Нина не понимала, что он так не любит в этих покосившихся, с облезлыми стенами домах, в этих улицах, которые не знали, что такое новый асфальт и толстенные, широкие поребрики; что же такого плохого в притулившихся в самом тупичке церквушках и старых кладбищах. Нина думала, что Лёшка презирает их, смотрит свысока, кичась своим московским происхождением. А тут совсем другое… — Чаны… Как же вас в них занесло–то, а? — задал мужчина свой следующий вопрос. Ну никогда бы он не поверил, что Светлана в этих Чанах родилась и выросла. — О! Это долгая история. Я заметила, вам неприятно ехать туда? Я могу выйти, поймать попутку, — вдруг засуетилась Света, принялась застегивать курточку, поправила шапку. Её меховые «уши», как у спаниеля, упали вниз, когда она развязала узелок. — Да нет. Вот моя девушка, уже бывшая, надо аолвгать, тоже меня всегда упрекает, что не люблю за город выезжать. Да мне просто так жалко всех там, в этих городах, поселках, деревнях. Иной раз вообще непонятно, как там люди выживают, особенно в деревнях. Никаких коммуникаций, удобств, как в каменном веке. Ни больницы, ни магазина большого, чтобы там было всё, ни развлечений… Грустно. А еще грустно, когда дома красивые гниют, потому что никому не нужны. А поскольку я не могу это исправить, то и мучаюсь, стараюсь не ездить, не смотреть, не рвать душу. Мой отец был архитектором. Ну, конечно, занимался мелкими проектами, дачки строил, коттеджи, только иногда его привлекали его к коммерческим застройкам. У нас дома всегда было много книг по архитектуре, с фотографиями, чертежами. Усадьбы, купеческие дома, дома известных меценатов, просто затейливые постройки — я пересмотрел, кажется, всю нашу матушку–Россию, не выходя из дома. И всё это величие превращается в тлен. Папа очень переживал, организовывал какие–то сборы на восстановление, потом бросил, когда какая–то компания забрала все деньги и исчезла. И стал просто вздыхать, рассматривая здания на старых фотографиях. Вот и я заразился этой болезнью… Алексей замолчал, Света кивнула. — Ну, Чаны — это достаточно современный поселок при заводе. Завод, правда, уже не функционирует, а люди остались. У нас чистенько, одинаковые дома, одинаковые у всех шторки на окнах. Старинных построек нет. Хотя вру! У нас же есть церковь! От нее осталась, правда, только колокольня и пара–тройка стен, но… Моя мама любит ходить на это место, говорит, что там ее посещают самые светлые мысли и….и проходят обиды. Мне не помогает, а ей даже очень. — А есть на кого обижаться? — Алеша включил «дворники», потому что опять повалил снег. Впереди мелькали огоньки чужих машин, сзади рвалась куда–то машина Скорой. Алеша прижался к обочине, пропустил ее, потом опять вклинился в поток. — Извините, я видел, как тот мужик вас… Ну, из машины выволок, на снег ваши вещи бросал. Муж? Светлана сначала вспыхнула, отвернулась, ей было неприятно, что этот приятный молодой человек видел, как ее унизили, обидели, а она ничего не могла поделать. Но потом кашлянув, ответила: — Не муж. Брат. Младший. Да вы не поняли, ему просто нужна была машина. Его машину забрали, вот он и… Ерунда, одним словом. — Ерунда? — усмехнулся Алеша. — Вы меня, конечно, извините, но по–моему, с сестрами так не поступают. Да вообще ни с кем так не поступают. Неужели за счет вас… Светлана его перебила, отрицательно покачала головой. — Нет! Он просто так привык… Ну, что если ему что–то нужно, то он это получает. Так мы его воспитали. Сами виноваты. Он очень умный, образованный человек, он много умеет и знает… Он… — Свинья, — договорил за нее Алексей. — Самая настоящая. Я–то думал — супружеская склока, не влезал, а тут вон оно как… И зачем же вам люстры, сервизы и прочие ваши грузы? Ремонт? — В каком–то смысле. Моя мама писатель, не бог весть какой известный, но на кусок хлеба зарабатывает. У нас была в Москве квартира, на Зубовском бульваре, очень просторная, светлая. Напротив «РИА–новостей». Дом старинный, красивый. Мы часто с Петей, моим братом, гуляли по переулочкам, доходили до Нового Арбата, рассматривали там картины, людей. Петя очень любил глазеть на иностранцев. Они казались ему как будто инопланетянами. Очень его притягивали. Он хотел тоже, когда вырастет, ездить по другим странам, знакомиться с их культурой, бытом, стать вот таким же инопланетянином. Петя на десять лет младше меня, я его, считайте, вырастила. Я и родители, конечно. У Петьки было всё, все самые чудные игрушки, самые модные одежки, какие только можно. Он был нашим кумиром. — Собственный нагловатый божок, — не удержался Алеша, посигналил кому–то, свернул в крайний правый ряд, готовясь съехал с шоссе. — Нет–нет! Он просто нам всем очень дорого достался! Мама его родила, а он не дышал, понимаете? Совсем не дышал. Мама плакала постоянно, а мы с папой ничего не могли сделать. Врачи никаких прогнозов не давали, маму выписали, а его, Петю, — нет. Он два месяца лежал в больнице, боролся. Он болел какой–то вирусной инфекцией, кажется, стрептококком… Когда его выписали, мама опять стала такой, как раньше, она стала смеяться, писать. А до этого как будто таяла. Она ожила вместе с ним. И тогда я поняла, что если… — Если Петеньке будет хорошо, то и маме тоже. И тогда вы стали угождать ему, — перебил ее мужчина. — Что, это так очевидно? — грустно спросила Света. — Но это произошло как–то само собой. И я хотела, чтобы всем нам было хорошо… Я помогала ему с уроками, ходила на родительские собрания, потому что мама с отцом не могли, были заняты, возила в музеи, читала ему на ночь. И мама радовалась, какой у нас хороший Петя. Когда я… — А вы? Вам она не радовалась? — опять перебил ее Алеша. — Ну снова вы перебиваете… Радовалась. Но я же не умирала у нее на руках. Меня она не теряла. Я была надежным человеком, взрослым, самостоятельным. Вы думаете, что я должна ревновать? — Ага. Это было бы правильно, — кивнул водитель. В животе у него заурчало, он смущенно запахнул куртку. — Давайте включим радио? — предложила Светлана, улыбаясь одними уголками губ. — Дальняя дорога всегда хороша под звуки радио. Алешка мысленно поблагодарил ее за то, что помогает ему не смущаться. А в животе опять настойчиво заурчало. Он нажал кнопку на магнитоле, нашел, где передают джаз. — Вы любите такую музыку? — запоздало поинтересовался он. Светлана даже как–то растерялась. — Ну… Ну мы же в вашей машине, значит, главное, что любите вы, — простодушно ответила она. Она вообще всегда уступала, всем и всегда. Очередь ли это в кассу, борьба ли за должность на работе, конкуренция за последний оставшийся на полке товар, — Света лучше отдаст всё, лишь бы не устраивать сцен, не злить человека. Она считала, что все то, что ей причитается, все равно придет. Только нужно ждать. Она до сих пор занимала невысокий пост в компании, где работала с окончания института, потому что уступала. А вот сегодня уступила брату машину, хотя она ей была нужнее… — И вы всегда такая? — покосился на нее Алексей. — Извините, бесхребетная? Она могла бы обругать его, запустить в него цветком, приказать высадить ее в этом белом, без единого деревца поле, мимо которого они проезжали, обозвать, высказаться обо всех мужчинах и о нем, в частности, но она просто кивнула. Он даже опешил. — Вот прямо так? — его брови поползли вверх. — Так. Нинка бы его убила тут же, на месте, прямо за рулем, скажи он ей такие вещи. А эта Света просто признала, что готова терпеть поражение везде и всегда. — Треш! — пробормотал он. — Я всегда уступала маме, папе, Пете. Это же хорошо, когда в семье мир и благодать, когда не ругаешься, а дружишь! — смущенно добавила она, отвернулась. Она уступила братику свою комнату, съехала к бабушке, потом в общежитие. Она уступила матери, пошла в Политех, но всегда хотела быть химиком. Она уступила. Так было правильно. Так никто не ругался. И мама могла творить. — Понимаете, — решила она оправдаться. — Моя мама не может работать в злой, как она это называет, обстановке. Давайте, я включу радио погромче! — Лешкин живот урчал всё настойчивей. — Так вот, мама пишет, ей нужна благодать. Ну сложно разве это устроить? Мужчина покачал головой, пожал плечами. — Да что ж она такое пишет, что ей нужна благодать? Вы понимаете, что просто… просто стелетесь под их желания, под желания других людей! — Алексей развел руками. — А вы сами?! Вы же тоже живая, вы красивая в конце концов! Это ваши желания надо исполнять, в ногах у вас валяться! А этот брат Петр ещё тот змеёныш! И не просите, не остановлю я машину! — Мама пишет сказки, — тихо сказала Светлана. — Оно и видно! — не сдержался Алеша. — А вы ей жизнь, как в сказке, создали. Верно? Ну, признавайтесь, как так вышло, что с Зубовского бульвара вы перекочевали в эти ваши Чаны?! Там энергетический столб из космоса? Вдохновение межгалактическое что ли нисходит? — Не кричите. Я расскажу. Вы просите, я расскажу. — Вот опять вы уступаете? Ну поистине странная вы женщина! Другая давно бы обругала и надулась! А вы… — Так рассказывать или нет? — с вызовом уточнила Светлана. Ей как будто нужно было, обязательно нужно было выговориться, непременно! — Валяйте. Там, на заднем сидении, рядом с вашими кухонным скарбом и коробками шурупов лежит пакет с булочками. Будете? Хотя что я спрашиваю?! Ешьте, Света, булки, и рассказываете! И опять послушалась, про себя хихикнул Алеша. Ест… Ну и хорошо. Она красиво ест, приятно шуршит бумажным пакетом, старается не крошить. Уютно как–то. — Так вот, недавно умер наш отец, предварительно записав квартиру на Петеньку. Я не претендовала, пусть ему будет хорошо. И мы там все жили. А через полгода Петя вдруг поднял вопрос о том, что надо разменять нашу квартиру на две. Он у нас, знаете ли, любвеобильный, каждый месяц новая барышня. А их, этих барышень, надо куда–то приводить. Купить ему отдельную квартиру мы не могли, он сам тоже. Решили разменять. Он у нас юрист, сказал, что сам всем займется, а мы пока должны отдыхать. У мамы как раз вышла новая книга, я сопровождала ее в поезде с презентацией по Подмосковью, а когда вернулись, Петя радостно сообщил, что разменял квартиру. Нам с матерью он нашел прекрасную двушку в Чанах. И вот тут я оказалась полной дурочкой. Я думала, что это Чонгарский бульвар в Москве. Ну мало ли, как его называют! Не центр, далеко не центр, но зато район зеленее. У меня там жила одно время знакомая, я ездила к ней на метро, а потом на трамвае. Очень удобно. — Безумно! — поддакнул Алеша. — Не перебивайте, пожалуйста. Так вот, я подписала все документы. Петя юрист, он всё хорошо обставил и… — И вы поехали с матерью в Чаны, к черту на куличики, а Петя где теперь? Даже не могу представить! — Он… Он взял себе квартиру рядом с МИДом. Но разве это стоит моих слез?! Разве… — Светлана всплеснула руками, чуть не опрокинула на пол цветок. — Стоит. Вас выкинули, вами пренебрег ваш же близкий человек. А вы проглотили и запили благодарностями. Ужас, Светлана! Это ужас! И… дайте угадаю снова! Вам досталась «убитая» квартира, и вы там сделали ремонт? А вот теперь обставляете? Женщина кивнула, а потом вдруг улыбнулась. — А знаете, как это здорово, начинать что–то с нуля? Вот прям с нуля–нуля?! Мы приехали туда, а там голые стены, электрика старая, с потолка провод свисает, и лампочка качается, по стенам тени танцуют… А за окном — река. Не очень близко, но видно хорошо. Не в каменных набережных, не с магистралями и машинами, а просто река. У мамы сразу пришла на ум новая идея, она теперь работает над трилогией сказок. Она так счастлива, так счастлива… А я работаю удаленно, мне хоть откуда можно работать. Очень удобно. Ну что вы качаете головой?! Что вы ею качаете?! Да! — она вдруг выпрямилась, ее голос стал звонким, взбирался на высокие ноты. — Да, я прошляпила всю свою жизнь, квартиру, любимую профессию. Я всем вечно уступаю, стараюсь сделать людей вокруг счастливыми! Да, половина моих покупок — это для соседей. Кухонная мелочь, скороварка, отвертки, этот, как его… шуруповерт, лобзик, обои, вон, пять рулонов, лекарства, полка для книг, фломастеры, альбом — это для наших соседей и местной школы. Рядом с нами живут старенькие люди, им всё тяжело, они не успевают за изменениями в жизни, у них нет смартфонов, они пугаются всего этого. Сходить в банк, расплатиться картой — всё это вызывает у них ужас. И мы им помогаем. В школе учится совсем мало детей, я привожу им краски, кисточки, пластилин. Я веду там кружок вышивания, и знаете, что?! Да не нужна мне Москва, Зубовский бульвар, Петя этот с его машиной! Да пусть ею подавится! А я буду жить так, как считаю нужным! Вот! И не надо меня переубеждать! И молчите вообще! И когда мы приедем сейчас, вы зайдете к нам, я познакомлю вас с мамой, и вы поужинаете. Нормально поедите, и я сварю вам кофе, потому что пить кофе из автомата — это невкусно! Понятно?! Она замолчала. Она была такая красивая, милая и смешная, тяжело дышала и надувала щеки, она так и не вытерла крем с губ, и теперь у нее были белые ванильные усы, несчастные, очень добрые глаза и курносый нос. Алеша еле удержался, чтобы ее не поцеловать. Вообще–то он с первыми встречными не целуется, но эта женщина с кульками и пакетами, с коробками и авоськами не «первая встречная». Она какая–то особенная… — Понятно. Дальше куда? Вы знаете? Говорите, навигатор уснул, — пробурчал мужчина. — Ах, да! Нам туда. Потом на развилке направо, потом через узкоколейку… — Она, щурясь, вглядывалась в дорогу, кивала, указывала пальчиком направление. — И не вздумайте нас жалеть! — вдруг опять строго сказала она. — Я считаю, что сама во всем виновата. А жалость унижает. Я же не побитая собака! — Нет. Не побитая и не собака, — согласился Алёша, вырулил на проселочную дорогу. Звякнули в коробке тарелки, подскочив на кочке, Света крепко сжала в руках горшок с цветком и замолчала… … К дому они подъехали уже ближе к одиннадцати. Света выскочила из машины, осторожно подхватила цветок, вынула из сумки ключи. — Алеша, я всё сама вытащу, правда! Вы просто проходите, там у нас тепло и хорошо. Я сейчас подогрею ужин! Вот! Вот сюда! Она вела его по лестнице небольшого многоквартирного дома. От батарей шло огненное тепло, от этого Алешу разморило. Да и устал он, перед глазами мелькали черные мошки. — Ну вот и наша квартира. Дверь еще не заменили, Я только заказала. Проходи… те… Мама, это Алексей. Он меня довез. Павлина Фёдоровна, выплывшая из комнаты в каком–то огромном, зефирно–розовом балахоне, пришла от Алеши в совершеннейший восторг, называла его ласкательными именами, величала царевичем, спасителем, добрым молодцем, а мужчина в свою очередь осматривался. Уютно, просторно, светло. «Мебели маловато, — сокрушалась Павлина Фёдоровна. — Но зато есть, куда шаг ступить»… Она ещё что–то говорила, но Алеша не слушал, он смотрел в окошко, за которым, как и обещала Света, была видна река. Она темной змеей уходила к горизонту, кое–где были на ней пятна почерней — проруби, где местные мужики рыбачат, присев на хлипкие свои складные стульчики. Над рекой, поросшим лесом холмом, над вихрящимся поземкой полем взошла луна, разлила по снегу голубовато–желтый свет, заплясала в морозном воздухе, дунула на тонкие, полупрозрачные облака, прогнала их. Она теперь владычица этой ночи. Она, и больше никто… — Я больше не могу, — взмолился Алексей, когда Света предложила ему еще порцию пельменей, своих, домашних. — Я лопну, и вся ваша красота испортится. — Нет, этого нам не нужно. Ну ладно. Кофе. — Света ловко перелила из турки горячий напиток, подала гостю. Ей нравилось за ним ухаживать, вкусно готовить, вдруг вспомнить, что в холодильнике есть пирожные, вынуть, выложить их на тарелку. Потом, всё еще не угомонившись, принести варенье, мед, джем, мармелад. — Светочка, наш гость заработает себе диабет! — покачала головой Павлина Фёдоровна. — Или мы закормим его до смерти. — Мама! — покачала головой Светлана. — Он нас спас! Мы должны его порадовать. Это он привез тете Гале поварешки, это он привез шурупчики и саморезики дяде Кириллу из пятой квартиры… Ну в общем всё он. И я хочу его отблагодарить. Павлина кивнула, царственно, медленно, улыбнулась разомлевшему Алексею. — Ох… Ну, мне пора. Поеду, — мужчина наконец встал, улыбнулся. — Спасибо. — Это вам спасибо! Так выручили! — замахала руками Светлана. — Я вам заплачу. Сейчас! — Не надо. Я не возьму, — уверенно, так, чтобы не было возражений, ответил Алексей. — А вот что вы будете решать с машиной?! Она вообще чья? Здесь без машины туго же! — Машина? Она моя, — ответила уже откуда–то из комнаты Светина мама. — Да вернёт ее Петя, вернет. Он надоел мне что–то, я заявила об угоне машины. — Мама! Да ты ли это?! — осела Света на табуретку. В любом доме на любой кухне всегда есть табуретки, на которые принято «оседать». — Это я. Я тоже расту сама над собой, Света. Машину ищут. Он не может на ней ездить. Я не вписывала его ни в один документ. Света, а я очередную главу написала, слышишь? — вдруг без передышки выдала Павлина. Но дочка её не слышала. Она вообще ничего не слышала, потому что целовалась в прихожей, в многоквартирном доме, в Чанах. И Алеша целовался. И Свете в отличие от Ниночки не нужно было дышать рядом с Алексеем. Они как–то обходились без этого. Павлина Фёдоровна, не дождавшись восторгов дочери от того, что она, Павлина, такая умная да хитрая, выглянула из своей комнаты и тоже перестала дышать. «Ну как красиво целуются! — только подумала. — Как красиво! Это ж написать, ох, как знатно выйдет!».. … Алексей приехал домой поздней ночью. Тихо поднялся на этаж, тихо открыл дверь. Было темно. В спальне Нина всегда оставляла для него ночник. А сегодня — нет. «Хорошая она была, Нина… — подумал со вздохом Алексей. — Но, видимо, мы не друг для друга. Честно ли вот так найти Свету, бросить Нину? Это, наверное, очень нечистоплотно… Ох, дела… Пусть у Нинки всё будет хорошо!» Алеша включил свет, прошел на кухню. Там на столе лежала записка. Нина пылко «рвала» с Алешей, просила не писать и не звонить ей. Да он и не собирался… Даже неудобно от своего счастья стало. Он позвонил Светлане, мычал что–то, смущался, как мальчишка, она спрашивала, как добрался. Уютно так спрашивала, мурчала, как кошка. Хорошо… Автор: Зюзинские истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

А Марина и впрямь не могла радоваться. На душе было муторно. Вчерашний разговор с мамой не давал покоя. Та, раздавая советы, как обычно делала перед всяким важным мероприятием, приказала собирать конверты с подарками от гостей лично. - Не доверяй никому, дочка! Потом половины не досчитаешься! - Пусть Вадик собирает. - Ну, конечно! Нашла надежные руки! Ты, Маринка, ты в себе? Когда это мужик надёжей был? На себя надейся, девонька! Только на себя! И никому не верь! - И тебе, мам? – Маринка гладила свадебное платье и посмеивалась втихомолку. - Что ты хихикаешь?! – мать Марины, Наталья, сердито уронила на стол, стоявший посреди комнаты, тяжелую стопку постельного белья, приготовленного для гостей, съезжавшихся на свадьбу. – Я тебе не тетка чужая! И плохого не посоветую! Опыт какой-никакой есть! Слушай мать-то, если своим умишком Бог не наградил! - Мама! - Что мама?! Разве я тебе чего плохого хочу?! Ты у меня единственный свет в окне! Я думала, что повременишь еще, доучишься, а тебе, вишь, засвербило! Замуж надо! Ну, иди! Сходи! Посмотри, каково там! А потом сбежишь от своего Вадима, как я когда-то от первого мужа сбежала! Потому, что нет там, доча, ничего хорошего! Для тебя – нет! То была бы сама себе хозяйка, а теперь будешь грести за всеми… - Наталья всхлипнула, и отобрала у дочери утюг. – Дай, я! Спалишь еще… И несут тебя черти в этот дом! Зачем тебе все это, дочка? Зачем тебе чужие люди?! Жили бы со мной! - Нет, мам. Ты же сама знаешь, что плохая это затея. Вадим тебе не нравится. Ты его съешь, и не подавишься! – Марина обняла мать. – Я тебя люблю, но жить с тобой – то еще удовольствие! - Все-то ты про меня знаешь… - Наталья вытирала слезы. – Чего тебе не жилось привольно? Еще бы хоть годик-другой? Ведь, не по залету… Марина хмыкнула и отвернулась, а Наталья ахнула и чуть не выронила утюг. - Что? Дочь… Да что же это?! Почему не сказала?! - А как тебе скажешь, мам? Ты же… Ой, только не реви! Мне нервничать нельзя! Чего ты? – Марина вытирала матери лицо чистой наволочкой, за неимением платка под рукой. – Ты не рада, что ли? - Куда уж тут радоваться?! Молодая, глупая, недоучка, а уже с дитем на руках! Марина, ну зачем?! - Мам, не начинай! Все уж сделано! - Вот именно! А последствия мне разгребать! - Почему тебе? Мы сами! - С усами! – Наталья сердито отшвырнула наволочку и принялась остервенело возить утюгом по Маринкиному платью. – Влезешь-то хоть в него? Или расставлять надо?! Времени уже нет! - Мам, ты чего? Оно же на шнуровке! Да и срок у меня еще маленький. Не видно ничего. - Его родители знают? - Нет. Мы никому не говорили. Ты – первая узнала. Эта новость хоть как-то примирила Наталью с реальностью. Если она первая, то это значит, что дочь пока на ее стороне, и нужно сделать все, для того, чтобы ветер не переменился. Заберут ведь… Она сделала глубокий вдох, оставила в покое утюг и ушла на кухню – воды попить. А когда вернулась, сунула Маринке здоровенное краснобокое яблоко и приказала: - Жуй! Витаминов много не бывает! Наталья пыталась держать себя в руках, но получалось, мягко говоря, не особо. Да и как иначе? Дочь-то единственная! И кроме нее у Натальи никого! Родителей давно на свете нет, а мужья… Что один был непутевый – все пил да гулял, пока не ушел от Натальи, вытрепав все нервы. Что другой – молчун и тихоня, не способный ни на что, кроме как принести в дом свои битые три копейки и сидеть вечерами часами напролет, клея кораблики. Модели парусников, которые он делал, Наталья все изломала до единой, после того, как муж сказал ей, что больше не любит и уходит к другой. Она сжимала в сильных руках хрупкую лодочку, и та ломалась с тихим треском, от которого становилось почему-то легче на душе… Больше Наталья мужчин в свой дом не допускала. Поумнела. Да и ни к чему было. Дочка росла, забот полон рот. Не до любви… Втайне Наталья мечтала, что Маринка не выйдет замуж, а родит ребенка и останется жить с ней. А, чем плохо? Дите под присмотром – хочешь гуляй, хочешь дома сиди! Мать всегда рядом! И накормит, и тебя, и ребятенка, и обиходит, и ума даст! Живи да радуйся! Но у Марины были свои планы. Уехала в город. Учиться. И там познакомилась со своим будущим мужем. Наталья, узнав, что Вадим из соседнего поселка, всплеснула руками: - Не могла найти кого поинтереснее?! Маринка, ну ты и звезда! Хоть бы городской был, а то… - А чем он плох, мама? Ответа у Натальи для дочери не нашлось. Вадима она не приняла сразу. Не понравился он ей. В глубине души Наталья понимала, конечно, что ни один из кавалеров Маринки в ее доме ко двору не пришелся бы, но признаться в этом даже себе она не спешила. Зачем? Она же хорошая мама! Маринка это знала, но как надо, не ценила. Хвостом махнула и подалась в дом к мужу. Этого Наталья дочери простить не могла. Обижалась, жаловалась при случае подругам, и мечтала, что дочь все-таки одумается. Перед свадьбой, разговаривая с будущими родственниками, родителями Вадима, Наталья старалась держать себя в руках. Зачем ссориться раньше времени? Успеется еще. Предложение «противной стороны» взять на себя большую часть расходов отвергла сразу. - Чай, не нищие! Дочь у меня одна! И все, что нужно, я за ней дам. Не обеднею! Родители Вадима переглянулись, но возражать не стали. Пока Наталья скрупулезно записывала в тетрадочку, что куда уже потрачено и какие расходы еще предстоят, мать Вадима, Галина, вынула из ящика комода небольшую шкатулку. - Это подарок мой тебе, Марина. Отдаю сейчас, потому, что тут не только украшения, но и денежка. Небольшая, конечно, но ты сама решишь, на что ее потратить. Может, туфли купишь, или еще что. Ты мне теперь тоже дочка. А детей баловать надо! Наталья на эту выходку Галины отреагировала не сразу. Поджала губы, зачеркала усерднее в своей тетрадке, а дома высказала дочери все, что думала по этому поводу. - Покупают тебя! Думает, что ты в теперь к ней объятия кинешься да мамой назовешь! У тебя одна мать, Маринка! Так и знай! Отвернешься от меня – не прощу! - Мам… - Даже не говори мне сейчас ничего! Молчи! Ух, какая я злая! Это ж надо было так довести?! Наталья бушевала еще долго, а Маринка украдкой заглянула в шкатулку, подаренную свекровью. Сережки были красивым, колечко – еще лучше, а денег оказалось столько, что Марина купила себе «то самое» белье, на которое давно заглядывалась. Стоило оно столько, что Наталья схватилась за сердце, когда случайно нашла бирку с ценой. - Дочь! Это же так дорого! - Мам, ну разок-то можно?! После свадьбы все стало только хуже. Наталья не упускала даже малейшей возможности, чтобы попенять дочери на то, что она ее бросила. - По ночам не сплю! Все кажется, что ты рядом ходишь, дышишь... Тоскливо так, что сил никаких нет! Лежу, пялюсь в потолок, и темноту слушаю… Ох, доченька! Как же без тебя тоскливо… Марина на причитания матери внимания не обращала. Были дела поважнее. Беременность протекала непросто. Недомогание сменялось полной апатией, все время хотелось спать и к кухне Марина подойти не могла даже близко из-за запахов. Готовила Галина. - Не будешь ты, доченька, хозяйкой в этом доме! Не подпустит она тебя к готовке! - Мам, да я сама не хочу! Меня наизнанку выворачивает, стоит мне даже пустую кастрюлю увидеть! Потом разберемся! - Когда – потом?! Родишь – точно не до того будет! Куда с ребенком к плите?! - Ты не утрируешь? Все готовят. Жили бы отдельно – все сама бы делала, а так – есть кому помочь, и хорошо! - Дожилась! Чужая тетка в помощь – хорошо, а родная мать – плохо! - Я этого не говорила! - Ладно! Проехали. Ты лучше скажи, что там родители Вадима думают про дом бабушки? Ведь забрали ее к себе? Почему вас отделить не хотят? - Ну почему не хотят? Мы сами отказались пока. Там ремонт надо делать. А куда нам сейчас? Потихоньку приведем дом в порядок и переедем, как время придет. - Ты Вадиму скажи, чтобы поговорил с родителями. Пусть перепишут дом на него! И желательно так, чтобы ты тоже там долю имела! - Мам, я к тому дому никакого отношения не имею. Вадима наследство. - А ты ему кто?! Жена?! Или чужая? Ребенка под сердцем носишь! Пора о себе подумать, дочка! Если Вадим твой загуляет, то куда ты пойдешь?! - К тебе. - Это понятно! И я тебя приму, конечно! Но ребенок-то чем виноват?! Или ему от отца ничего не должно перепасть? С паршивой овцы, Маринка, хоть шерсти клок! - Мама, тебя куда-то не туда несет! Я не собираюсь уходить от Вадима! - Правильно! Подожди, пока он от тебя уйдет! А сейчас – действуй! И не спорь! Марина видела, что с матерью творится что-то странное, но объяснения этому найти не могла. Ведь та всегда ее любила больше жизни! А теперь что? Спит и видит, чтобы семью дочери разрушить? Ерунда какая! Разговаривать с мужем по поводу бабушкиного дома Марина не стала. Как ни старалась Наталья вывести дочь на этот разговор, та не спешила. Решила, что это ни к чему. С родителями Вадима у Марины сложились спокойные, ровные отношения. Галина оказалась идеальной свекровью. В дела молодых не лезла, Марине помогала, чем могла, удивляя своей деликатностью в простых, казалось бы, вопросах. - Марина, тебе нужно что-нибудь в стирку закинуть? Я светлое в машинку загрузила, а цветное чуть позже. И на ужин голубцы хочу сделать. Хочешь? Или что-нибудь другое приготовить? Ни разу за все время, пока Марина жила в доме родителей Вадима, они не заглянули в комнату «молодых» без стука. И даже если бы Марина стала искать повода для того, чтобы поругаться со свекровью – она бы его попросту не нашла. Памятуя о том, что говорила ей мать о том, кто кому мама, Марина держала дистанцию, и у Галины достало такта и понимания, чтобы не торопить невестку с выводами. Подошло время родов, и Марина попросила Наталью съездить в город и купить приданое малышу. - Мам, мы с Вадимом все выбрали, но заранее покупать не стали. Ты же говорила, что примета плохая и все такое… Теперь нужно съездить и забрать коляску, кроватку, и прочее. Я тебе фотографии скину, что из одежки выбрала. По размерам – сама разберешься. В магазине подскажут. - Конечно, доченька! Не волнуйся ни о чем! - Только… Мам, Галина Ивановна тоже хотела поучаствовать. Зачем машину в город дважды гонять? Может быть, вместе съездите? И веселее, и мне спокойнее. Она с нами была в том магазине. Помогала коляску выбирать. Да и оплачивать ее она будет. Они с мужем решили внуку подарок сделать. - Вот еще! Я сама куплю! - Мамочка, ну зачем? Я не хочу с ними ссориться! Мы же уже договорились! - Не волнуйся, Марина! Тебе вредно! Мы сами разберемся! По дороге в город Наталья молчала. Галина же, задав ей пару вопросов, тоже примолкла и вела машину, чувствуя, как сгущается между ней и Натальей что-то плохое, недоброе… В магазине Наталья прошлась по рядам с колясками и спросила: - Какую Марина выбрала? - А вот эту! – показала Галина на светло-серую коляску-трансформер. – Удобная. Люлька большая, кресло для машины есть, колеса хорошие… Договорить Галина не успела. - Девушка! Нам вот эту! Синюю! – ткнула Наталья пальцем в первую попавшуюся коляску. - Наташа… - Галя, я сама разберусь! Марина попросила меня выбрать приданое малышу – вот этим я и займусь! Ты что-то против имеешь? - Вообще-то ребята уже все выбрали… - Ну и что? Или они лучше нас с тобой знают, что ребенку нужно? Молодые еще! Зеленые! Галина спорить не стала. Посмотрела внимательно на Наталью, кивнула каким-то своим мыслям и больше ни слова не сказала. По приезде домой оказалось, что у Марины начались схватки и ее увезли в роддом. Выписка прошла хорошо. Марина, немного бледная и уставшая, гордо поглядывала на друзей, держа в руках пышные букеты, подаренные Вадимом и родней. А Наталья суетилась рядом с зятем. - Вадим! Ты не так его держишь! Уронишь еще! Дай, я! - Мам, успокойся! Все хорошо! – пыталась урезонить ее Марина, но это было невозможно. Смотрины решили не устраивать. Ребенок маленький, Марина роды перенесла тяжело, и Галина впервые жестко ответила Наталье: - Нет, Наташа! Не сейчас! Марина себя плохо чувствует. Да и малыша пожалеть надо. Подрастет Мишенька, окрепнет, и тогда соберем всех. Наталья попыталась было протестовать, но слушать ее особо не стали. Поэтому, ей ничего другого не оставалось, как сесть в машину рядом с дочерью и дуться всю дорогу до дома. А там Наталью ждал очень неприятный сюрприз. - Что это? – она уставилась на серую коляску, стоявшую на веранде дома Галины. – А где та, что я выбрала?! - В магазине, - спокойно ответила ей Галина, пропуская в дом Марину с ребенком. – Ребята решили, что эта им нравится больше. Мы съездили с Вадимом в город и обменяли. - А что еще обменяли? – недобро, нахмурившись, спросила Наталья. - По мелочи. В основном то, что было в Маринином списке. А вот одежка, которую ты выбирала, вся осталась. Марина сказала, что сама лучше выбора не сделала бы… Галина не договорила. Просто потому, что ее уже никто не слушал. Наталья вылетела из дома и хлопнула на прощание дверью так, что задрожали стекла веранды. Почти месяц она дулась. Металась по дому, от злости наведя там такой порядок, что стены и пол чуть не сияли теперь, отмытые семью водами. Душа рвалась к дочери, а обида крепко держала в своих лапах, не давая мыслить здраво. - Сами?! Сами! Деловые все стали! Кого другого послушать – всегда пожалуйста! А мать родная все не так делает?! Ну, поживи сама, доченька! Попробуй, каково это – у чужих людей помощи просить! А потом поговорим! Ох, и поговорим! Но Марина, похоже, разговаривать с матерью на подобные темы не торопилась. Ей хватало возни с ребенком, ремонтом в новом доме и мечтами о новой жизни. Она звонила матери каждый день, но слыша в ответ от Натальи упреки, твердила одну и ту же фразу, а потом выключала телефон: - Не обижайся, мама! И Наталья злилась еще больше. Как так?! Ее же еще и виноватой делают?! Уже все сроки вышли! Любая другая уже поругалась бы со свекровью из-за какой-нибудь мелочи и прибежала к матери жаловаться, а эта – молчит! В конце концов, Наталья не выдержала. Накупила внуку подарков и отправилась проведать дочь. То, что она увидела в доме родителей Вадима, повергло ее в состояние, близкое к истерике. Марина вовсе не собиралась ругаться со свекровью и возвращаться к матери. Похорошевшая, довольная, она возилась на кухне с пирогом, пока Галина нянчила ребенка. - Мамочка! Ну, наконец-то! – Марина наскоро стряхнула муку с рук и обняла Наталью. – Совсем пропала! Зову тебя, зову на Мишаню посмотреть, а ты все отказываешься! Посмотри, как подрос! Богатырем будет! Наталья приняла из рук Галины ребенка, и ей стало чуть легче. Теплый, тяжеленький, щекастый мальчуган посапывал так тихо, что она невольно вздрогнула – дышит ли?! Нежность затопила душу, вымывая накопленную за последнее время черноту. Галина поняла это мгновенно. - Мариша, мы пошепчемся немножко, пока ты с пирогом управишься? А там – отец с Вадимом приедут, и будем обедать. Хорошо? От Натальи не укрылось, как переглянулась ее дочь с Галиной. И снова заныло сердце от ревности и досады. Спелись, ведь… Когда только успели? Галина ее опасения подтвердила. - Садись, Наташа. Поговорим. Давно надо было, да все оттягивала я этот разговор. Думала, что все само успокоится да наладится. А зря. Не нужно откладывать такие разговоры. Как и все, что родных людей касается. - Родных? – Наталья усмехнулась, поправляя складки одеяльца, в которое завернут внук. - А ты считаешь, что мы все еще чужие? – Галина улыбнулась, и улыбка эта полоснула Наталью по сердцу. Все понимает о ней! Все видит! Но как?! Ведь ни словом, ни делом не давала понять Наталья, как ей неприятны все эти люди! Люди, которые отобрали у нее дочь… - Не хотела я этот разговор заводить, Наташа. У меня есть все, что нужно, чтобы быть счастливой. Дом, муж, сын, дочка теперь появилась. Внука мне родила! Что еще в моем возрасте для счастья надо?! Лишь бы все были живы да здоровы! Так? - Наверное… - А тебе? Что нужно для счастья тебе? Наталья хотела было вспылить и сказать, что не хочет отвечать на такие личные вопросы, да еще и Галине, но что-то заставило ее задуматься. А и правда… Что? Она невольно вспомнила свою жизнь. Что хорошего в ней было? Да ничего! Полполушки счастья-то… Маринка только… Ее смех, ее слезы, ее радости и горести, которыми Наталья жила и дышала долгие годы, напрочь забыв о себе и своих желаниях. Впрочем, все они и сводились-то к одному – чтобы Марина была счастлива… - Она счастлива, Наташа… - словно прочитав ее мысли, тихо сказала вдруг Галина. – Она любит и любима… У нее есть все, для того, чтобы радоваться... Но ей плохо! - Плохо? – вскинулась Наталья, за малым не разбудив внука, который спал у нее на руках. - Плохо. Потому, что она не понимает, что и как ей сделать, чтобы и тебе было хорошо. Ты очень светлую девочку воспитала, Наташа! Умную, спокойную, рассудительную. Лучшей невестки я и не нашла бы, хоть всю землю обойди! Знаешь, я ведь очень боялась… Когда Вадим вырос, и я поняла, что он вот-вот объявит мне, что женится, у меня сон пропал. Муж тогда меня очень ругал… Говорил, что я схожу с ума и нечего бояться того, что еще не случилось. Но мне эти аргументы были до лампочки! Сын! Единственный мой ребенок! А если встретит такую, что не знает ничего о любви? Что, если она его обидит?! Ведь он у меня такой нежный душой мальчишка! Всегда таким был… Всех жалел. И людей, и животных. Меня жалел, хотя, вроде и ни к чему было. Мог прийти вечером с тренировки, и перемыть посуду, не спрашивая, нужна ли мне помощь… Завтраки по выходным готовил… Золото, а не ребенок… А потом он привел к нам твою Марину. И я успокоилась. Не сразу, признаюсь тебе честно. Присматривалась к ней, пыталась понять, что за человек. Но теперь точно уверена, что нам повезло! Всем! Всей семье! Потому, что найти такую драгоценную девочку – это большое счастье! Я не знаю, как сложится жизнь у них, Наташа. Молодые пока. Сложно сказать. Но одно я вижу – любят они друг друга! А теперь скажи мне – кто мы такие, что мешать этой любви? Разрушить всегда легко. Создать что-то сложно… Семью создать – это вообще запредельной сложности задача. И всем нужно очень постараться, чтобы вот этот молодой человек, названный в честь твоего отца, вырос спокойным и счастливым! Наши дети выросли, Наташа… А этому ребенку только предстоит узнать этот мир и свою семью. И что он узнает и увидит? Как думаешь, от нас с тобой, это будет зависеть? – Галина протянула руку, коснувшись беспокойно заворочавшегося внука. – Просыпается… Пора Марину звать. Как ты, Наташа? Наталья подняла глаза. - Не знаю, Галя… Пока не знаю… Сложно все. Я дочь одна поднимала. Может, потому и схожу теперь с ума? Отпустить боюсь… - А надо? – Галина улыбнулась. – Зачем отпускать от себя любимых? Отрывать, с болью и слезами? Разве нельзя просто быть рядом, предоставив им самим право решать, как жить? Когда мы учим их ходить, то водим за руку. А потом приходит момент, когда нужно отпустить от себя. Иначе ребенок не пойдет сам… Разве не так? - Может, ты и права, Галя… Но как же это сложно! - А кто сказал, что дети – это легко?! Мы можем помочь, поддержать, посоветовать. Но чем станет для них этот совет – благом или злом, тут уж только от нас зависит. Ты хочешь, чтобы твоя дочь прожила твою жизнь? – голос Галины зазвучал жестче и сильнее. - Нет! - Тогда, может быть, нужно перестать быть костылем? А стать уже, наконец, мамой? В комнату вошла Марина, и разговор прервался. Наталья и Галина переглянулись и что-то дрогнуло в этот момент между двумя этими женщинами. Не было больше раздора. Пришло ему на смену что-то иное. Понимание это было, или только тень его – время покажет. Но первый шаг был сделан. А малыш, хныкнув разок-другой, огласит дом надеждой на будущее и заставит обеих бабушек улыбнуться. - Кричи, мой хороший! Кричи! Разрабатывай легкие! – ласково прижмет к себе внука Наталья. И впервые за долгое время не почувствует себя лишней. Автор: Людмила Лаврова.

Ленивые хычины Ингредиенты: • Картофель — 5-6 шт. • Соль — по вкусу. • Яйцо — 1 шт. • Мука — 1 стакан (примерно 150-160 г). • Разрыхлитель — 1 ч.л. • Сухой чеснок — 0,5 ч.л. • Сыр (твёрдый) — 300 г. • Сливочное масло — для смазывания. Инструкция: 1. Подготовка картофеля: •Очистите картофель и отварите его до готовности в подсоленной воде. •Слейте воду, разомните картофель в пюре, добавив немного соли по вкусу. 2. Приготовление теста: • К картофельному пюре добавьте яйцо и тщательно перемешайте. • Постепенно вмешайте муку, смешанную с разрыхлителем, до получения мягкого и чуть липкого теста. 3. Добавление начинки: • Натрите сыр на крупной терке и добавьте его в тесто вместе с сухим чесноком. Хорошо перемешайте. 4. Формирование лепешек: • Разделите тесто на равные части и сформируйте из них тонкие лепешки. 5. Жарка: • Разогрейте сковороду (без масла) на среднем огне. • Обжаривайте лепешки с двух сторон до золотистого цвета. 6. Подача: • После жарки смажьте готовые хычины сливочным маслом. • Подавайте горячими с любимыми соусами или сметаной. Приятного аппетита!

Красота страшная сила

🐵Обезьяна проучила маленькую нарушительницу спокойствия.

Пирог с замороженными ягодами. Рецепт на каждый день😋 ✅Ингредиенты: Яйца — 3 шт.; Сахар — 90 г; Растительное масло — 80 мл; Сметана — 60 г; Мука — 140 г; Разрыхлитель — 10 г; Полный список ингредиентов...

Бутерброды с селёдкой и плавленным сыром станут украшением вашего стола! Ингредиенты: багет; 150 г. филе селедки; 2 яйца вареные вкрутую; 100 г. сливочного плавленого сыра; зеленый лук; Полный список ингредиентов...

🍗 САЛАТ «ВЕЧЕРНИЙ ВЛАДИВОСТОК» Мощный вкус за 5 минут. Мужчины точно оценят! 💪🔥 🛒 Что нужно: 🥩 Копчёное мясо — 300 г 🥒 Корнишоны — 1 банка 🍄 Маринованные опята — 1 банка Полный список ингредиентов...

Теперь ни один праздник не обходится без этого салата! 😍 Обожаю удивлять своих гостей, и этот салат с сюрпризом - одно из любимых блюд! Гости каждый раз в восторге. Сохраните себе, рекомендую ❤❤❤ ИНГРЕДИЕНТЫ: ✅ Филе индейки (запечённое или отварное) — 200 г ✅ Фасоль красная консервированная — 1 банка ✅ Болгарский перец — 1 шт. Полный список ингредиентов...