Жизнь на кончике пера

Он сам на суде выбрал отца, а не мать. В десять лет это право у него было. Но Генке и в голову не могло тогда прийти, что отец снова женится. Гена, отвечая судье, планировал совсем иную жизнь. Такое суровое мужское братство, без вечных истерик матери. А отец возьми да женись! Справедливости ради нужно сказать, что мать вышла замуж раньше. К тому времени как отец привел в дом Жанну, мать уже нянчила маленькую сестренку Генки и жила почти за тысячу километров от некогда «своих мальчиков». Что удивительно, ее истерики полностью исчезли в новом браке. Она выполняла все капризы маленькой сестренки Гены, предугадывала малейшие желания нового мужа и совсем не напоминала ту вечно недовольную мужем и сыном маму Генки. Она стала совсем другой…, и чужой. В ее новой жизни совсем не осталось места для сына. И если Генка и скучал по матери раньше, то погостив у нее один летний месяц, понял, что больше ни за что не поедет к ней. Да и она с заметным облегчением отдала Гену бывшему мужу по окончанию оговоренного срока. Генка с радостью ехал домой, к тому же, отец обещал по приезду сюрприз. Но дома его ждало еще большее разочарование, чем он испытал после долгожданной встречи с матерью. Генка ожидал увидеть давно обещанного попугая, у него даже имя было готово – Жако, но вместо Жако дома их ждала тетя Жанна. И все – никакого мужского братства, у него появилась мачеха. Она показалась Генке громкой и суетливой. Злила – стремлением освоить их кухню с целью научиться готовить. Раздражала своей вызывающей яркостью, запахом духов. Она сама напросилась на прозвище, что было припасено для попугая. Жако. Ну а как иначе? Какие-то разноцветные клоки волос на неравномерно остриженной голове. И имя соответствует - Жанна Колесник. В глаза он не решался ее так называть, а вот за спиной совсем не сдерживался. Как ни злился отец, но иначе чем «Твоя Жако» он его новую жену не называл. -Ну, ты что, сам не видишь, что она на попугая похожа? Нашел на ком жениться. Вот жили без ее кулинарных потуг, зато тихо и спокойно было. Даже чище. И пельмени магазинные я больше люблю, чем ее супы. Дай мне денег, я себе пельмени куплю и буду сам варить. И скажи ей, чтобы не убирала в моей комнате. Нечего там по столу и шкафу шариться. И держал характер – варил демонстративно пельмешки, загружал стиральную машину своими вещами. Не был Генка бытовым инвалидом, многому научился, пока с отцом вдвоем жили, поэтому считал, что в женской заботе не нуждается. Парень взрослый уже, руки есть, мозги варят. Жанна пыталась делать вид, что все у них нормально. Сама просила мужа не давить на парня. Хотя нормальным и не пахло. Все два оставшихся месяца лета Генка по мере своих сил и фантазии мотал Жанне нервы. Спрятать ее телефон за обувную полку, ключи сунуть в карман плаща, который висел в ожидании первого похолодания, а затем смотаться во двор к друзьям, это еще цветочки. Были и «ягодки» в виде спрятанной папки с документами. Очень ему хотелось, чтобы она сорвалась. Накричала, а еще лучше бы ударила. Тогда бы у отца открылись глаза. Но она мало того, что не срывалась, так еще и ничего не говорила отцу! Не жаловалась. А по вечерам трещала за ужином не хуже попугая. - Попробуй хлеб, Гена купил, вот ни разу я такой и не пробовала. Ржаной, заварной. Вкуснотища, к борщу в самый раз. Молодец парень – хозяйственный. Генке даже неловко было. Хлеб он этот купил не для того, чтобы его хвалили. А скорее наоборот. Жанна с сумками перед приходом отца примчалась, да спохватилась – хлеб забыла купить. Попросила Генку сгонять, пока ужин готовит, а то отец голодный придет. Генка прикинул к носу – не пойти, вроде себя подставить, а вот если купить, то что отец есть не будет…, то и вскроется, что эта Жако его гоняет по магазинам, и что не такая она уж и хозяйственная, если даже про хлеб забывает. Но сладковатый черный хлеб отцу понравился, хотя раньше он признавал только ноздреватый белый батон. Ест, тоже нахваливает. Генке даже приятно стало. И так во всем. - Сегодня как Бог отвел. Статью запускали, а тут папка со справками затерялась, пришлось копии запрашивать, юристов своих подключать. И что ты думаешь, не потеряй я папку, такую бы дезу пустила в полосу! Уж очень солидные и вроде надежные источники мне данные дали. Оказалось, наше издательство подставить хотели. Ну как тут продолжать вредить? Что ни задумает, все ей на пользу. К сентябрю накал страстей угас. Пельмени Генке надоели до чертиков, и он потихоньку стал питаться тем, что уже было сготовлено мачехой. Готовила она так себе, но все же разнообразнее, чем он. А вот сырники Жако освоила зачетно. Даже признал это вслух. И теперь почти каждый день они ждали его по утрам на столе. Жанна выдохнула, когда с плиты исчезла его кастрюлька под пельмени. Но запасной комплект ключей держала у соседки-пенсионерки все равно. И телефон запасной старенький не торопилась выкидывать. А серьезные документы она и так никогда домой с работы не брала. Предстоящий поход по ТЦ с мачехой никак не мог радовать. Но какой бы самостоятельный Генка не был, без взрослых в школу не собраться. Тетрадки, линейки полбеды, а вот рубашки, брюки, школьный костюм…. Здесь женская рука требуется. Раньше для этой миссии бабушку вызывали, но в этом году отец не захотел просить. Неудобно при новой жене бывшую тещу звать в помощь. Сам еще меньше Генки разбирался в вещах, да и на работе завал, отгула не допросишься. Вот и повезла новая жена пасынка по магазинам. В этот раз, а если точнее – впервые, ничто не покупалось Генке «на вырост», никаких бабушкиных практичненько, тепленько и желательно подешевле. Никакого испанского стыда. Выбрали, примерили, оплатили. Небольшой спор был, когда дошла очередь до кроссовок. Генка понимал, что они уже давно перешли весь лимит, что можно потратить на школьные сборы, поэтому выбрал обычный китайский ширпотреб. Но Жанна настояла на фирменных. - Не спорь, потом спасибо скажешь – неубиваемые. Тот же аргумент привела и при выборе наикрутейшего рюкзака. - О, Сидоркин новую мамочку на шопинг вывел, или это она тебе штанишки пришла выбирать? Это называется – встрял. Столкнулись с пацанами дворовыми. И как теперь? То он мачеху из дома выживает, а то по магазинам с ней как ишак нагруженный пакетами. И еще Серый здесь же. С Серым у них постоянные терки. Вроде и росли в одном дворе, приятелями были, но вот как в классе появилась Нинка Скворцова, их дорожки стали расходиться. Теперь Серый не упустит момента, чтобы насолить Генке. Еще и в классе сказки начнет рассказывать, что за ручку Генку мачеха в школу собирала. - Ген, это твои приятели? Может они нам помогут спор решить и планшет покруче выбрать? Жанна уловила ситуацию и любой ценой хотела ее исправить. Но как бы не навредить? Вот и ляпнула про крутой планшет. Хотя, почему бы и нет, это поудобней, чем телефон или стационарный комп, что у мужиков один на двоих. Ее ноут это святое, там вся работа, его она никому в руки не давала. - Ребят, пицца с меня. А то отец Генкин нам сказал без планшета домой не возвращаться, а мы все спорим. *** - Слушай, а эта твоя Жако крутая тетка. Шарит и не душная, - это уже вечером во дворе пацаны вынесли вердикт. Генка спорить не стал. Он сам не понимал себя. Ну не купила же она его за сырники и шмотки? Он же не продался? Но вот пакостить мачехе совсем желания уже не было. И дело даже не в планшете. Он разговор услышал, когда вернулся за телефоном. Жако с отцом то ли ругались, то ли в любви друг другу объяснялись, но его, притихшего в прихожей, и не заметили - Ты же сама, сама деньги собирала, чтобы свою тарантайку заменить. И все спустить за один день! Он что у нас – обделенный? Разутый, раздетый? Всего лишь к школе пару рубашек, да брюки купить надо было! Ты что думаешь, он что-то поймет? Да ты как была для него Жако, так Жако и будешь. Это не маленький мальчик, что мачеху мамой рано или поздно назовет. Мужиком скоро станет, женится и поминай как звали! А ты все свои накопления профукала. -Почему Жако? - Попугая он хотел, а тут я женился. Моя вина, конечно, что выбрал не тетку с гулькой, а птичку диковинную с головой трехцветной. Но головку, пусть и красивую, включать надо не только на работе, но и дома. Что ты ему потакаешь? - Да не потакаю, ты правильно сказал, он не мальчик! И его потребности уже другие, чем даже в прошлом году. Ты глазки-то разуй. Ты что не заметил – парень то твой вырос! И вырос он в другое время, чем мы росли. Да, ему эти фирменные кросачи мозгов не прибавят, но вот и в лузеры, хотя бы в своей компании, в них он уже не скатится. И вообще, в конце-концов, если мы теперь семья, то какая разница - чьи накопления. Пусть я мачеха, но для меня он уже сын. Он часть тебя! Да я радовалась покупкам больше чем он! - Если мы теперь семья, ты почему фамилию не меняешь? - А как ты это представляешь? Я журналист. Жанна Колесник. У меня на лбу не будет написано, что я полюбила самого классного мужика и стала Сидоркиной. Дальше Генка слушать не стал – выскользнул из дома тихонечко. А теперь вот и спорить с пацанами вроде и незачем. Она и правда "шарит". *** - Ты с дуба рухнула, Жанночка? Только в гневе главный редактор употреблял уменьшительно-ласкательные имена сотрудников. А сейчас он был в гневе. -Ну, замуж вышла, полбеды, в декрет сходила – я стерпел, но сменить фамилию! Когда имя почти брендом становится? - Не злись, Андрей Михалыч. Я хочу одну фамилию со своими мужиками. Идея у меня есть. Сам сказал – «почти бренд». Ребрендинг предлагаю - псевдоним возьму. И фамилия за бортом останется. Жанна Жако. Звучит? Сын старший придумал.. Автор: Татьяна Бро

Валентина Семёновна давно жила одна. Сын, Женечка, умер, не дожив до шестнадцати лет. Мальчику стало плохо на уроке физкультуры. Учитель посадил его на лавку и продолжил занятие. А Женя там же, на лавке, и умер. Ей сказали: нарушение сердечного ритма. Единственный, поздний, любимый. Они с отцом так гордились им. После Жениной смерти муж ушёл, нашёл себе молодую ещё женщину. Вторая жена скоро родила ему двоих детей. А Валентина Семёновна что... Какая ей жизнь? Она и с завода ушла, где кто-нибудь, нет-нет, да и напомнит про Женю. Устроилась дворником в соседнем дворе. Деньги небольшие, но разве ей много надо одной? Одежду она себе почти не покупала, питалась скромно. Всё свободное время проводила дома. Смотрела старые альбомы с фотографиями и перебирала вещи сына. По молодости Валентина Семёновна была большая мастерица вязать. Покупала модные журналы. Какие джемперы и свитеры были у её мальчика! Словно импортные. Валентина Семёновна бережно хранила их, перекладывая веточками лаванды. Однажды на работе прибился к ней щенок. Неказистый, косолапенький. Так жалко его стало, что, закончив уборку, Валентина Семёновна забрала пёсика домой. Назвала просто - Дружком. И словно ожила. Дружок оказался псом ласковым и покладистым, сопровождал Валентину Семёновну на работу и терпеливо ждал, пока у хозяйки закончится рабочий день. В еде был неприхотлив, охранял квартиру, а по вечерам клал голову женщине на колени и дремал рядом, пока она смотрела телевизор или читала книгу. Валентина Семёновна, если куда и выходила без него, всегда торопилась вернуться. Дома ждал её верный пёс. Вместе прожили они семнадцать лет. Как-то, проснувшись, Валентина Семёновна поняла, что нет больше рядом с ней её Дружка. Он ушёл тихо, во сне, не обременяя хозяйку болезнями и лишними тревогами. Она отвезла Дружка на кладбище. Существовало такое место в берёзовой роще на краю города, где люди хоронили своих умерших питомцев. Валентина Семёновна о нём слышала, а теперь и увидела своими глазами. Каких могилок здесь только не было. Даже памятники стояли настоящие, не хуже, чем у людей. Памятник она ставить не стала. Смастерила табличку, где написала просто "Дружок" и недолгие его годы жизни. Она, конечно, осознавала, что для собаки - это солидный возраст, но по человеческим меркам выходило, что коротать ей дальше свой век совсем одной. Только и остаётся ездить на две могилки: к сыну, и к верному другу. Вернулась Валентина Семёновна домой и слегла. Вставала только в туалет и попить воды. Через трое суток поняла, что не может больше находиться в квартире. Вышла и побрела к автобусной остановке. В роще прислонилась спиной к берёзе и, поглаживая ладонью земляной холмик, пожаловалась: - Плохо мне без тебя, Дружок. Как жить теперь? Когда-то ты мне помог. Все годы был рядом. Я и миски твои не выбросила, и лежанку. Не могу. Не верю, что тебя нет больше. Слёзы стекали по её впалым щекам и тут же впитывались в землю. Если бы так же уходила боль. Сквозь солёную влагу вдруг показалось, что холмик шевельнулся. Она вытерла глаза и увидела, что рядом с могилкой Дружка копошится маленький пестрый котёнок. Он был так худ, что под редким пушком просвечивали рёбра. Глаза гноились. А за ухом зияла открытая воспалившаяся по краям рана. Как же она сразу его не заметила? Видать, пришёл, пока она разговаривала с Дружком. Валентина Семёновна подхватила котёнка на руки. Засуетилась, торопясь побыстрее попасть домой. Найдёныш тряпочкой лежал на её руках. Поглядев ещё раз на котёнка, решительно развернулась от самого подъезда и направилась в сторону ветеринарной клиники, где много лет делала прививки Дружку. - Валентина Семёновна? - Удивилась молодая женщина врач. - Кто это у вас? - Да вот, Олечка, за городом подобрала. - Да... - Ольга осторожно взяла котёнка и приступила к осмотру. Закончив, она с жалостью посмотрела на пожилую женщину. - Валентина Семёновна, скорее всего, не жилец эта малышка. Я могу попробовать взяться за неё, но, поверьте, это будет очень дорого, а гарантии никакой. - А сколько? - Валентина Семёновна мысленно считала дни, оставшиеся до пенсии. Отложенных на черный день средств у неё не было, зато был небольшой неизрасходованный запас продуктов, на который не придётся тратиться. - Ты посчитай, девочка. - Ну, пойдёмте, - врач села за компьютер. - Анализы, рентген, УЗИ, операция, восстановление, лечение, витамины, прививки... Валентина Семёновна почти не слушала, всё поглядывала, как там котёнок. Очнулась только, услышав итоговую сумму, превышающую сумму её пенсии. - Лечи, Оленька, - решительно сказала она. - Найду я деньги. И нашла. Заняла у двух соседок, знавших её много лет. Всё-таки хорошим врачом была Оля. Вылечила котёнка. Найдёныш оказался девочкой. Говорят, что трёхцветные кошки счастье приносят. Правда это, наверное. Потому что с появлением котёнка в доме вновь поселилась в пустой квартире радость. Радость звалась Кляксой из-за своей пёстрой, словно размазанной, мордочки. Только вот долг надо было как-то возвращать. Раз во время уборки Валентина Семёновна заметила, что кошечка гоняет невесть откуда выкатившийся синий клубок. И где только нашла, проказница? Женщина подержала его в руках, потом решительно подошла к шкафу, где до сих пор хранились Женины вещи. Достала джемпер из той же самой шерсти, на секунду прижала к груди и принялась распускать изделие. Она так увлеклась, что не заметила, как время перевалило за полночь. Утром, едва поднявшись, в каком-то радостном возбуждении принялась искать коробку с крючками и спицами. Отвыкшие от вязания пальцы не слушались, Валентине Семёновне пришлось не один раз распускать ряды, чтобы, наконец, вспомнить то, чем она ранее владела в совершенстве. Через несколько дней перед ней лежал прелестный детский костюмчик. Она подумала и связала к нему шапочку. Разохотившись, довязала две пары пинеток. В субботу вышла к магазину, у которого по выходным собирался маленький стихийный рынок. Почти сразу подошла молодая женщина: - Боже, какая прелесть! У меня в детстве был точно такой же. Даже фотография сохранилась. Ой, хочу, хочу! Сколько стоит? Валентина Семёновна нерешительно назвала цену. Женщина посмотрела на неё удивлённо. "Дорого, наверное," - испугалась Валентина Семёновна. Но незнакомка протянула ей сумму, вдвое превышающую запрошенную. - Берите. И не продавайте так дёшево. Это, правда, стоит дороже. Я просто не хочу вас обманывать. Валентина Семёновна так обрадовалась, что завернула женщине и шапочку с пинетками, хоть та и отказывалась. Пусть. Внутри у неё всё пело от радости. Домой летела как на крыльях. Грустить с того момента стало некогда. Она освежала и распускала старые вещи, с увлечением вязала детские кофточки. Продавала так же, у магазина, недорого. И ведь брали. Вскоре Валентина Семёновна отдала долг одной соседке, чуть погодя - второй. А однажды к ней подошла женщина, чтобы спросить, не свяжет ли ей Валентина Семёновна кардиган на заказ из её пряжи. Мол, готова заплатить хорошие деньги, да вот рукодельницу никак не найдёт. Сговорились. Результат заказчице понравился. Так начали появляться первые клиенты. Она больше не была совсем одна. Кто-то звонил, кто-то приходил. Руки её были заняты делом, а время не тянулось невыносимо медленно. Клякса подрастала, превращаясь в забавную молодую кошку. Она по-прежнему любила катать клубки, и Валентина Семёновна специально оставляла для неё небольшие комочки. От вида играющей кошки становилось ей тепло и уютно. Иногда казалось, что Женя с фотографии тоже смотрит на кошачьи проделки и улыбается. А убирая берёзовые листья с маленького холмика, она каждый раз говорила: - Спасибо, Дружок. Знаю, что это ты мне помог. Ведь теперь мне снова есть о ком заботиться. Пусть тебе там будет хорошо. А я что ж, пока силы есть, приходить буду. И торопилась домой, где ждало её пёстрое мурчащее тепло. Ведь так важно, чтобы ты в этом мире был не один, чтобы кто-то обязательно тебя ждал... Автор: Йошкин Дом

Он уже ушёл, а Фроська всё лежала в высокой траве с задранным сарафаном. Тело её и мысли окоченели, казалось, что никогда она больше не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой - до того всё казалось ей чужим и нереальным. Но вечер, идущий к Фроське с востока, коснулся сине-золотым рукавом травы и сильнее потянуло у земли речной прохладой. Фроська пошевелилась, нащупала сбившийся с головы платок. Она села и стала выщипывать из платка соломинки, затем поправила волосы, оттолкнулась от земли и, словно пьяная, пошла, пошла, задевая берестяным пестерем то сомкнувшиеся цветки цикория, то пряный тысячелистник, то анис... По правую от Фроськи сторону дремал незыблемой стеной лес и пики высоких елей молчаливо тянулись к розовеющему небу. А где-то там, далеко за лугом, оставалось поле, и мать с отцом и старшей сестрой остались на ночь, чтобы утром продолжить жать рожь, а Фроську отправили домой кормить скотину, и никто из них не мог догадаться, что до дома Фроська доползёт уже другой. Парень увязался за нею у ручья, что вился в лесочке между полем и просторным лугом. Кто он и откуда Фроська не знала, но лицо его казалось знакомым, возможно, захаживал к ним на гуляния или встречались на полях. Вел он себя приветливо, имел мягкие бабьи черты, красивые и невинные, как у телёнка, и Фроська не испугалась. Однако было в нём что-то чрезмерно игривое, глаза блестели недобрым умыслом, который Фроська уловила не сразу. — Давай помогу донести пестерь. — Сама управлюсь, лёгкий он, - увернулась Фроська от его руки. — Ишь какая строптивая, - улыбался паренёк. Как его зовут, Фроська так и не допыталась, поэтому своё имя тоже раскрывать не стала. Парень ловко забалтывал простодушную Фроську, пока они отходили далеко от поля. Ничего о себе он не рассказывал, а всё о грибах, да о неважной охоте, говорил, что комку свою с лисичками оставил у ручья. Так и не поняла Фроська откуда он взялся. — А чего это ты увязался за мной? Тебе домой ещё. Возвращайся назад. Хватит за мной плестись! — А я пока своё не получу от тебя, не отделаюсь. — Чего получишь?.. - испугалась Фроська и задком, задком от него... Ничего не ответил юноша - ка-а-ак прыгнул на Фроську, как завалил её в трескучую траву... Фроська криком зашлась, а он по щекам её свободной рукой раз-два, раз-два! — Не ори, ду ра, всё равно никто не услышит. Тут-то и разглядела Фроська в его лице дьявольский порок: проступал он на щеках красными пятнами да в глазах телячьих бился огнём. Ни единой душе Фроська не поведала о случившемся. Жестокий отец точно убьёт её в гневе, вон, на матери живого места нет, всю изувечил, и саму Фроську с сёстрами тоже не жалел. Выплакала она всё по дороге и зашла во двор твёрдой поступью, сразу за дела взялась: то поросят кормить, то птицу. Всё по-тёмному. — Ты где была так долго, Фроська? Свиньи все извизжались, чуток нас с Грушей не съели, - выговаривала ей, ходя по пятам, младшая сестра-пятилетка Дуняшка. - Мамка говорила, что ты засветло явишься, а уже темень какая. — Сама и покормила бы! Уйди! - огрызалась Фроська, вываливая в свиное корыто подобие помоев. — Мои обязанности - это Грушу нянькать, поди сама попробуй, уморила она меня, козявка мелкая, - бухтела наставительно Дуняшка. — Уйди, говорю! Не хватало мне ещё твоих учений! Фроська отёрла руки о заборную тряпку и подхватила на руки двухлетнюю Аграфену, попросту Грушу. Склонилась вместе с ней над корытом с водой, умыла и ребёнка и себя, сполоснула руки. Девочка крепко обняла за шею сестру и потрогала волосы: — Фрося моя... Хорошая. Фроська сдавленно всхлипнула. *** Под конец осеннего мясоеда выдавали замуж старшую сестру Фроськи. Хоть жених был беден, сестра радовалась: наконец-то можно сбежать от тирании отца. Фроська почти ничего не ела и плясать тоже не могла - нутро её переворачивалось от запахов пищи, мутило страшно и песнопения били по ушам, как раскалённый молот. Накануне она поняла, что отяжелела... Чем признаваться в своей беде родителям, Фроське было легче накинуть верёвку в сарае на балку и удавиться - так хотя бы мучаться долго не будет. Видала не раз Фроська, как пьяный отец избивал мать за мелкие грешки: ногами по животу или головой о крыльцо. Фроська и сёстры ходили перед отцом на цыпочках от страха, даже самая младшая, и та боялась его до беспамятства и если отец брал её на руки, дрожала и задыхалась от крика. — Тьфу! Бракованная баба, нарожала мне одних чёртовых девок! Чтоб тебя на том свете сатана в котле изжарил. Провались ты пропадом, гадкое бабьё! - шумел по привычке отец. Как выкрутиться из сложившейся ситуации, Фроська не имела ни малейшего понятия. Каждое утро она начала придирчиво рассматривать себя в зеркало, вертелась и так, и эдак... Живот долго не показывался, но Фроська отлично чувствовала, как бьётся внутри дитё. Поначалу Фроська ненавидела то, что было у неё в животе. Никаких материнских чувств не возникало в голове у шестнадцатилетней девчонки. Каждый день, просыпаясь, она мечтала, что ребёночек не подаст признаков жизни, не коснётся её нутра крылом бабочки и каждый раз, когда Фроська начинала думать об этом, ребёнок зачинал пинаться. После нового года Фроськин живот усиленно попёр в рост. Сложнее стало Фроське управляться по дому - как потаскает что-то тяжёлое, так ноет и ноет он... — Что такое, Фрося? Не заболела? - интересовалась мать. Фроська, отдышавшись, разгибалась. — Нет, маманя, здорова я. Скрывать живот под широкими сарафанами было не сильно трудно, тем более полнела Фроська во всех частях, наливалась соком, как яблоко. Ближе к весне и отец заметил: — А ты, Фроська, покруглела за зиму, - уцепился он взглядом за располневшую фигуру дочери. У Фроськи вся краска с лица сошла. Втянула в себя живот, как могла - да где там. Мысленно приготовилась к смерти. — Мда! Вот это я понимаю баба растёт! Хорошо мы тебя откормили, да и не битая ты всю зиму считай. Может, и жениха хорошего удастся сыскать, - довольно заключил отец. У Фроськи как камень с души упал - не догадываются! — А ну-к! Покрутись перед батей! Фроська скованно прошлась по избе, насилу выдавливая улыбку. Мать, лучась гордостью, подошла к дочери. Покрутила её, любуясь. — А какая она у нас красавица, ты только посмотри, папаня! Волосы чёрные, как сажа, глазки зелёные, как травка весенняя, а носик-то какой! Чисто картошечка! Фроська нахмурилась - уж кем-кем, а красавицей она себя отродясь не считала. Что хорошего в тех глазах её, грустных, как у коровы? А волосы тёмные и толстые, как леска для крупной рыбы? Вот у Дуняшки, мелкой пакостницы, другое дело: мягкие, белые, как пушок... А уж о носе и говорить не приходится - картошка она и есть картошка! Вскоре пришлось Фроське утягивать живот тряпками и за это ребёнок толкал её ещё неистовее. — Терпи, окаянный, поскорей бы ты родился и избавлюсь я... - думала в сердцах Фроська. - Седьмой месяц пошёл... скоро уж. Лишь бы папаня не догадался. На исходе седьмого месяца Фроська с вечера почувствовала себя неважно. Живот периодически начало тянуть. Фроська изо всех сил старалась не издавать звука. Ночью поняла она, что начались роды. Прихватила Фроська своё одеяло и тихо-тихо покинула избу. Снег ещё лежал, но уже виднелись проталины. В темноте Фроська добрела до сарая, прошла в закут, где был навален запас сена, легла туда и приготовилась рожать. Животные волновались от Фроськиных стонов и ей приходилось закусывать кулак, чтобы их не тревожить. Ведь если родители услышат и придут... ей конец. Ребёнок родился под утро. Это была девочка. Она не подавала признаков жизни и Фроська даже испугалась. Хотя чего? Ей бы это было только на руку... Однако шевельнулось что-то материнское во Фроське... Она взяла худенького, недоношенного ребёнка на руки, потормошила, шлёпнула легонько по щеке... Фроська уже готова была заплакать, но прошла минута и ребёнок жалобно и тихо захныкал. Фроська с облегчением выдохнула и на сей раз заплакала уже от счастья. Она сняла тряпицу с косы и, дотянувшись до серпа, приготовилась отрезать пуповину. Видела, как бабы, рожавшие в поле, делают именно так. Отрезала. Перевязала. Заметила Фроська на плече у ребёнка крупное родимое пятно, удивлённо провела по нему пальцем. Затем укутала в одеяло своё попискивающее дитя, положила себе на живот и откинулась на сено... Полежала так с ним в полудрёме, не шевелясь, ребёнок тоже успокоился. Ещё час прошёл. Открыла Фроська глаза и видит - светает совсем. Попыталась она дать ребёнку грудь, но девочка была слишком слабой, чтобы сосать. Фроська запихнула послед подальше в сено и вышла с ребёнком на улицу. Она шла, пошатываясь, в сторону леса. Мокрая юбка липла к озябшим ногам и сами ноги тоже насквозь промокли от таявшего снега. Фроська углублялась всё дальше и дальше в лес. Где-то в вышине потрескивали ранние птицы. Паршиво было у Фроськи на душе, страшное дело она задумала... А выбор-то какой? Есть ли выбор у неё? Больше всего на свете Фроська боялась своего отца. Фроська сошла с тропы и оставила своего ребёнка под осиной. Девочка то ли спала, то ли была слишком бессильной, чтобы шевелится. Подумала Фроська, что ей очень сильно попадёт за одеяло, но не оставлять же ребёнка на снегу! Колотило Фроську. Еле оторвала она взгляд от девочки. Какой страшный грех она собирается унести с собой в могилу! Помявшись ещё немного, Фроська отправилась домой. Идёт Фроська, а ноги её с каждым шагом словно свинцом наливаются и душу на части рвёт. Полюбила она уже эту девочку! Разве заслужила она подобной смерти?! Представила Фроська саму себя, оставшуюся в лесу беспомощным младенцем... Представила, вскрикнула... И понеслась по лугу назад в сторону леса. Будь что будет! Пусть отец их обеих губит! "Вернусь домой с дитём и скажу: ежели убьёте, то закапывайте нас вместе в одну могилу!" Прибежала Фроська на то самое место, где дитя оставила, круть-верть, а дитя-то и нет! Как в воду канул! Заглянула Фроська под каждую осинку, да что заглядывать, если точно помнила, что положила ребёнка именно под той, у которой сук отломан и ёлочка молодая рядом! Да и следы Фроськины свежие видны! А ребёнка нет! Кинулась Фроська снег изучать - ещё чьи-то следы там были, подлиннее, чем у неё. И то ли волка, то ли собаки ещё. Вели те следы к охотничьей тропе да там и терялись. В какую сторону податься? Побродила Фроська минут двадцать в нерешительности. — Ау! Кто ребёнка забрал?! Отдайте! Отдайте! Эхом прокатились по лесу её слова. Никто не ответил. Вышла Фроська на заснеженный, с проталинами луг... Оглянулась боязливо не лес в последний раз и перекрестилась. Затем она отёрла лицо талым снегом и вернулась домой ни с чем. *** Семь лет прошло с той поры. Пять последних Фроська была уже замужем. Муж избил её в первую же брачную ночь, когда узнал, что Фроська не девственница. — С кем была?! Признавайся или убью! Фроська прикрывала глаза чёрной косой, чтобы не видеть горящие гневом глаза мужа. Был он выше и шире её раза в два - когда в избу входил, наклонялся в дверях, чтобы влезть в проём. Призналась Фроська, что ссильничали её, но о ребёнке ни слова... Все пять лет брака муж избивал Фроську похлеще, чем отец мать. В чём только дух её держался - не знала. Две беременности закончились выкидышами один за одним и последние три года Фроська не тяжелела - видно, отбил он ей способность рожать окончательно. Фроська считала, что она заслужила такую судьбу. За загубленную детскую жизнь суждено страдать ей долго... Часто думала Фроська о той своей первой девочке, представляла её подросшей, все годы мучилась она жгучей виной. Заслужила! Заслужила! Страшно представить в каких страданиях уходила малютка! После очередных побоев решила Фроська, что хватит с неё - раз она никак не помрёт, раз заживает на ней любая рана, значит пришло время уйти ей по своей воле. Отправилась Фроська средь бела дня в тот самый лес, где оставила когда-то своего ребёнка. Знала она, что за лесом, там, где начинается дорога в соседнюю деревню, есть озеро. Там-то она и утопится. "И соединятся наши души с доченькой в одном лесу, под сенью одних деревьев... Может она летает там, моя крошка, и ждёт меня все эти годы." Посидела Фроська на бережку чёрного озера, чтобы в последний раз насладиться пением птиц и ласковым ветерком лета. Хорошо на земле жить, да надолго лучше не задерживаться! Разулась Фроська и вошла в воду. Ноги сразу погрязли в толстом слое тины. Дальше, дальше надо заходить! По пояс ей уже... по шею... — Э-ге-гей! Девушка! Здесь у нас не купаются, на дно утягивает! Оглянулась и видит сквозь слёзы - мужичок к ней бежит, а за ним по следу девочка. — Здесь на дно утягивает, выходите! — А мне и нужно на дно! - тихо сказала Фрося и нырнула. Очнулась Фроська уже на берегу мокрая и мужчина рядом с ней такой же сидит, снимает с себя водоросли и ряску. — Утопленница, значит? - сказал мужчина. Фроська, откашлявшись, злобно смотрела на косой ворот его рубахи. — А вам-то что? Спасать не просила. Вдруг она почувствовала, что кто-то роется у неё в волосах. Смотрит - девочка-синеглазка. Улыбнулась она Фроське, как ангел, как никто никогда ей не улыбался. — Тётенька, у вас тина на голове, я вытаскиваю. — Спасибо... Фроська с благодарностью погладила её по ручке. Опять нахмурилась. — Не надо было меня спасать. Мне жить незачем. — Почему это? — Ничего у меня нет: ни дома, ни мужа, ни детей... и не будет. — Как это дома нет? — Сгорел дом, - соврала Фроська, веря в собственную ложь. И была ли ложь это? Она и впрямь чувствовала, что за спиной у неё сгорели все мосты. К мужу она ни за что не вернётся, а родители к себе не пускают. Да и не нужны они ей! — И муж сгорел с ним... А детей и не было. Мужчина подозвал к себе дочку: — Маруся, ягодка моя, смотри какие бабочки на поляне летают, попробуй изловить? — Хорошо! - весело отозвалась девочка и неожиданно обняла за шею Фросю. - А вы, тётенька, не плачьте, всё будет хорошо! — Топиться тоже не дело, - сказал задумчиво русый мужчина и потянул в рот былинку. — Если бы вы знали какой грех у меня на душе! - сказала, как брызнула, Фрося и опустила на мокрые колени голову. — Ну так расскажите мне, раз всё равно собрались помирать. Фроська долго молчала и в этом молчании убегала от неё, как вода в ручье, вся загубленная её юность, все надежды, все мечты... И выложила Фрося всё этому незнакомому мужчине - и случай на лугу, и беременность, и то раннее утро, когда она родила дочь и оставила в лесу, и как вернулась за ней, да поздно... Волки унесли её дочь. — И на плечике у моей девочки, знаете, родимое пятнышко было... Красное... Так запомнилось мне. Не успела даже поцеловать. Она испуганно подняла несчастные глаза на мужчину - тот молчал и был очень нахмурен. Потом подозвал свою дочь и отогнул воротник детской рубашки. Фрося ахнула - родимое пятнышко на том самом плече. Схватилась она за сердце... — Всё, беги играй опять, - сказал он девочке и обратился к Фросе: - Семь лет назад, ранним утром, меня разбудил голос. Он сказал прямо в ухо: "Вставай, Ваня! В силки твои заяц попал - забирай". Я проснулся в непонятках - что такое? Рядом жена мирно спит. Только перевернулся на другой бок, чтобы заснуть, как голос опять: "Ваня! В лес иди, срочно!" Ну я и пошёл... Собаку взял. Она и нашла вскорости ребёнка новорожденного под осиной, рядом ёлочка ещё... А у нас женой детей не было, Бог не дал... Вот, вырастили Марусеньку... Лучик солнца наш. Фроська ошарашенно молчала, глядя на почти чёрную воду озера. — А жена моя год назад преставилась... Одни мы остались. А теперь ты мне рассказываешь такое... Чудны дела твои, Господи! Иван встал и подал Фросе руку. —Ну что, пошли домой? — К-куда? - пролепетала Фрося. — Ну домой, в нашу деревню. Переодеться надо бы. Платья там от жены остались. — А... а Маруся? Она не против будет? — Вот сейчас у неё и спросим. Пошли к ней. Иван поднял из высокой травы дочь и она выпустила из рук бабочку. Та улетела. Иван пошептал девочке на ушко, указывая на Фросю. Девочка спросила: — А она обещает, что будет хорошей, как мама? Фрося взяла её ручку, прильнула губами к детской коже и выдохнула, едва дыша, ощущая, как пахнет её дочь дурнопьяном сладким-сладким: — Обещаю. Автор: Анна Елизарова

Судьба на прокат.(Старьевщик 2) Часть 1 ( Юрий Линна)

Из цикла "Жили-были". У ПРИРОДЫ НЕТ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ. В начале жизненного пути перед нами встает много вопросов, а уж после женитьбы и тем более: новые люди приходят в твою жизнь со своими привычками и правилами, поэтому поначалу приходится приспосабливаться, как-то пытаться уживаться и так далее. Ну, а еще идешь за советом к родителям, а к кому еще идти? Вот и я однажды... Обратился к отцу за советом, типа, а как, папа, тебя мама ревновала или нет, типа, как ты с этим боролся. Ведь ты, мол, и по командировкам мотался постоянно, как водитель. И на соревнования уезжал, как шахматист и тренер. Не помню я, мол, в детстве скандалов у вас с матерью на почве ревности. И в ответ отец поведал мне историю, которая осталась в моей памяти по сей день и ради которой, собственно, я сейчас все это и пишу... ... Прожили папа с мамой на тот момент, наверное, уже лет семь в счастливом, как говорится, браке... Конечно были и ссоры, и скандалы. Батя нет-нет, да и выпивал. Мать сразу в крик, наученная горьким опытом из своего детства: у нее в родне из мужиков не пил только ленивый... По характеру мама была "не подарок" и с первых дней старалась отца "подмять" под себя, но... Батя, побывавший еще пацаненком на Смоленщине под бомбежками, прошедший детдома, ремеслухи, малолетки, поножовщины, был, естественно, закален не только, как сталь, но и как алмаз, гранит и победит, вместе взятые. Ну и... Обломала мама о папку зубы по-первости и успокоилась. И все, вроде шло чин чинарем, как вдруг... Однажды... Батя ...не пришел домой ночевать(!!!) Это было событие вселенского масштаба, доложу я вам! В любом состоянии со своих шахматных пьянок и шоферских застолий он добирался домой хоть ползком, хоть вприпрыжку, к утру, но добирался, долго оправдывался и отбивался потом, а тут... Время к полуночи, а мужа нету дома! Мать, естественно, не находит себе места... Жили мы тогда в бараке и не о каких телефонах за тысячу верст в округе не могло быть и речи. Что делать? Отец - шофер. Первая мысль - попал в аварию?!. Как быть? Дождина на улице хлещет, как из ведра, но делать нечего... Побежала мать по темноте в гараж автобазы, где сторож ей сказал, что "нету Толиковой колымаги". Мать прошерстила всю территорию, заглянула под каждую машину, под каждый куст - вдруг где спрятались и пьют, сволочи, им никакой дождь не помеха - никого не нашла. Та-а-а-ак... Куда теперь? Оббежала по адресам всех его шахматистов-собутыльников, хлюпая по лужам - все сидят по домам, как люди. Кто трезвый, кто пьяный, но все дома, все при женах... Та-а-а-ак... Дальше куда? Кинулась мать уже часа в три ночи - городок небольшой - в милицию(!!!) Сонный дежурный - то ли со сна, то ли с похмелья - долго не мог понять, что от него требует эта промокшая до нитки женщина. Кое-как мать до него дооралась и он, куда-то позвонив, ее успокоил, типа, сведений об аварии нету, гражданка, успокойтесь и до свидания! Та-а-а-ак... Куда дальше? А дальше - в морг(!!!) Барабанила-барабанила мамка в дверь - фигвам! Никто - слава Богу - в морге ей не открыл. Тишина, как и положено в подобном заведении. Ну, че... Поплелась на ватных ногах в больницу, в "приемный покой"... Там ее дежурные в ночь медсестры обтерли-обсушили и, то ли успокоили, то ли вовсе разбередили душу, сказав, что "такой-то не поступал". Ну, что делать?!. А тут рыжая санитарочка возьми да и ляпни: - А, может, загулял он? Другую бабу себе нашел, и всех делов, знаю я их, козлов... Вон мой бывший в прошлом го... Полетела мать домой, не дослушав фрагмент из будущих мемуаров... ... Батя явился, как только рассвело - часов в шесть утра... Мокрый, чумазый, но трезвый. И мать начала орать еще раньше окрестных петухов, собрав все в одну кучу про то, что "не зря ей мама говорила", что "не зря ее подружки предостерегали, а я дура", что "не зря ей позавчера сон приснился", что "не зря ей..." Ну, и так далее... Батя слова вставить не мог для обьяснения, заикался, бекал-мекал, плюнул и вышел под дождь, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась! Мать по инерции поорала в закрытую дверь, замолчала и обратилась ко мне: - Саша, сынок, иди спроси папку, где он был всю ночь... Я, как заправский парламентер, отправился под дождь и, помню, как отец, бросив в лужу "беломорину", ответил мне каким-то незнакомым голосом: - Буксовал я, Сашка... Отец вытер кулаками глаза: - Поехал к вам с мамкой напрямки по Усовской дороге, чтобы скорей было, поторопился и застрял. А тут и дождь врезал. А дорога там, ты сам помнишь, какая - машины там не ходят и в хорошую-то погоду, а тут и вовсе... Вот всю ночь и буксовал под дождем. Кое-как с рассветом выбрался. Даже часы там потерял, ремешок порвался, видимо. Жалко часы, конечно, мамкин подарок на день рождения... ... Я помнил эти часы... Желтые такие, как-будто из золота. "Алмаз" назывались. На тридцатилетие она их папке подарила. И дорогу эту я знал, несмотря на свои шесть лет, мать постоянно таскала меня по грибы-ягоды за собой, сколько себя помню... ... Вернулся я в дом, отчитался перед мамкой, передал папкины слова, про потерянные им часы сказать не забыл. Батя тут же зашел и молча сел на табуретку в углу. "Тик-так-тик-так" - отстучал маятник в старинных часах над моим диваном. И мама... Вдруг... Засобиралась куда-то, надевая теплую кофту, носки: - Так где ты, говоришь, буксовал? - Да там, за памятником... "Памятник" - это был ориентир в тех лесах для все местных грибников и ягодников. - Ну-ну...Сейчас я узнаю за каким таким "памятником" ты "буксовал" всю ночь. И... Отец только и успел крикнуть: - Клава, ты куд... БА-БАХ!!! - дверь. Наступила тишина... И в этой тишине было слышно, как тот же маятник отсчитывает очередные уходящие навсегда мгновения моего детства... ... Мама вернулась часа через три-четыре... Вошла, вся мокрая до нитки. Отец к этому времени успел уже накормить поросят, позавтракать и, сидя у окна, читал газету. Я притих у радиоприемника и слушал "Если посмотреть вокруг". И тут мама... ... Никогда не забуду... Как сейчас вижу эту картину... ... Мама прошла к столу, постояла... И... Ни говоря ни слова... Положила на стол...папкины часы... ... - Вот так, Сашка... Батя разлил по рюмках остатки водки со дна чекушки. И выдал монолог, который я помню до сих пор слово в слово: - И с того дня прожили мы с Клавой еще сорок лет. И ни разу даже речи о какой-то ревности в нашем доме не возникало. Ругались-воевали, не без этого, но про ревность даже и разговора не заходило. Так что... Дурь все это, ревность ваша. Самая настоящая дурь! И все это происходит от элементарного неумения, а проще сказать, от нежелания держать себя "в рамках". И потом... Если ты не веришь самому близкому и родному тебе человеку, заранее безо всяких оснований обвиняешь его в предательстве... А измена, Сашка, это и есть предательство, логично? Так какого же тогда рожна ты живешь с этим человеком?!. Ешь с ним из одной чашки, спишь с ним в одной постели. Так что, на мой взгляд, надо в себе сначала разобраться, выбить из башки дурь всякую, а потом уже чего-то требовать от других, так или нет? А часы... Вон они в серванте лежат. Как хранители нашего с Клавой семейного очага. Не потеряй я их тогда в той грязюке - еще неизвестно, чем бы все это закончилось. Мало ли кто мог там буксовать?!. ... Помолчал батя... И вдруг воскликнул, как мальчишка: - А мамка-то каким молодцом оказалась! Пошла в такой ливень черт знает куда, чтобы окончательно все расставить по местам! Надо же! Вот бабы! Отец опять задумался, глядя куда-то в стену... Поднял рюмку: - Ну что, Сашка. Давай мамку помянем... Не чокаясь. Царствие ей небесное... ... ... ... Александр Волков...

– Ох, Райка, и непутёвая ты! И в кого только такая уродилась? – Аграфена Кузьминична, а по-деревенски тётя Груша, сидела за столом и, подперши щёку рукой, с сожалением смотрела на дочь. – Нет на тебя никакой управы. Был бы жив отец, он бы тебе натрепал, как следует. Восемнадцатилетняя Раиса собирала свои нехитрые пожитки в фибровый чемоданчик. Весёлая, смешливая, она была, как говорят, кровь с молоком: пшеничная коса по пояс, распахнутые голубые глаза, румянец во всю щёку, ладная фигурка. – Мама, будет вам причитать! Надоело мне хвосты коровам крутить и грязь месить. По асфальту ходить хочу и в крепдешиновых платьях форсить, как городские. – Чем тебе коровы не угодили? Вон, Валька работает и не жалуется. Валентина, старшая дочь, работала дояркой, как в своё время тётя Груша, воспитывала с мужем детей и была всем довольна. А Раису сманил в город вербовщик, который приезжал в деревню и набирал девчонок на ткацкую фабрику. – Ну вот ещё, – фыркнула девушка. – Вы посмотрите на свои руки, опухли от дойки. Сапоги резиновые не снимаете. Нет уж, хватит, с пятого класса вам на ферме помогаю, знаю, что это такое! Пора в город перебираться и жить по-человечески. Устроюсь там, вас к себе заберу. – И Кольке ты нравишься, за него бы шла, да и жила своей семьёй, – продолжала уговаривать мать. Колька, соседский парень, года на три старше Раисы, недавно вернулся из армии и смотрел на неё влюблёнными глазами. Но девушка на все признания Николая отвечала: «Не нужен ты мне, Колька. Я за городского замуж хочу!» *** Подмосковный городок встретил Раису и двух её подруг приветливо, поселили их в фабричном общежитии и дали наставниц, опытных ткачих. Как пела Майя Кристалинская: «Городок наш – ничего, населенье таково: незамужние ткачихи составляют большинство». Только вот Раиса не собиралась оставаться незамужней ткачихой. Первым делом отрезала косу, научилась делать бабетту, как у Брижит Бардо, купила лодочки и капроновые чулки со стрелками. Чулки так ладно сидели на Райкиных ножках, так она задорно стучала каблучками, что парни сворачивали головы, оглядываясь ей вслед. «Фи, - думала про них Раиса, – нужны вы мне, слесари да наладчики! Я замуж за военного пойду!» Ей нравились курсанты тамошнего военного училища, когда они, печатая шаг, проходили строем мимо общежития. Девчонки высыпали на крыльцо и выглядывали из окон, задорно крича им вслед. На танцах многие девушки любезничали с бравыми военными, поэтому местные ребята часто устраивали драки с курсантами. *** Первые сентябрьские дни всё ещё дарили тепло, но уже чувствовался аромат осени. Липы вдоль аллей пожелтели, утренний воздух наполнял бодрящей свежестью. В выходной Раиса привычно соорудила на голове бабетту, надела любимое платье «татьянку», перетянув талию модным лакированным поясом, и, в предвкушении чего-то необычного, отправилась с подружками в городской парк. Она сразу же заметила ЕГО в толпе курсантов, которые стояли у входа на танцплощадку и с интересом оглядывали проходивших девушек. «Ого, – присвистнул один из парней, когда мимо них на каблучках легко порхнула Раиса, – какая красотка!» Она сразу выделила из толпы высокого кареглазого курсанта, с интересом смотревшего ей вслед. Внутренним женским чутьём девушка поняла, этот парень мимо неё не пройдёт, и как только оркестр заиграл «Ландыши, ландыши», они закружились в танце. Рая танцевала только с Виктором, ей нравилось, положив руки ему на погоны, чувствовать, как сильные ладони крепко обхватывают её талию, не давая упасть. Девушка краем глаза видела, с какой завистью на неё смотрят подружки. «Удачливая ты, Райка, – вечером обсуждали они кавалеров, – вон какого парня отхватила! Свидание назначил?» – А то как же! – победоносно заявила девушка. – Никуда не денется, влюбится и женится! – Так уж и женится, – засомневались соседки, – нужна ему лимита́… Ты, Райка, руби дерево по себе! Вон, Серёга, наш наладчик, давно на тебя засматривается! Городской, в квартире живёт. Будешь с ним, как у Христа за пазухой! – Нет, девчонки, я хочу замуж за образованного, за офицера. Рожу ему мальчика и девочку, дома буду хозяйничать и в красивом платье мужа после службы встречать. Может, ещё и генеральшей стану! – размечталась Раиса. Именно такую семью она видела на карточке в фотоателье, куда заходила с подружками сфотографироваться на память. «Вот бы Виктор стал моим мужем, уехала бы за ним на край света», – загадала девушка. *** Встречались влюблённые всю осень и зиму, как только Виктору давали увольнительные. Он учился на последнем курсе и готовился к выпуску. – Офицеры говорят, в воинской части мало девчат, надо жениться, пока учишься в городе, – он испытующе посмотрел на Раису. Та замерла и, не веря своему счастью, взволнованно спросила: – И что ты решил? – Я уже присмотрел жену, – Виктор привлёк к себе счастливую девушку. – Распишемся, а потом к моим в гости поедем! В скором времени в общежитии уже шушукались о Райкиной свадьбе. Даже комендант как-то остановил её в коридоре: – Раиса, говорят, ты замуж собралась? Для такого дела выделю тебе актовый зал. Слышал, ты лейтенанта себе отхватила? – Да, Пётр Матвеич, скоро распишемся, и уеду я от вас далеко-далеко, – счастливо засмеялась новоявленная невеста. *** Матери Раиса заранее сообщила «скоро распишемся», просила привезти гостинцы для стола. Аграфена Кузьминична хоть и рада была за дочку, но неясные предчувствия тревожили её сердце. – Что ж твой миленький не приезжает с тобой в деревню? Хоть взглянуть бы на него одним глазком… – спрашивала она дочь. – Учится он! Вот распишемся, тогда приедем вместе. Тётя Груша отговаривать не стала, пусть дочка будет счастлива! – Да и то правда, тогда и свадьбу сыграем, соседей и родню позовём. Смотри, чтобы не обманул он тебя! Береги свою честь, а то греха не оберёшься! Мужики, они такие, добьются своего, а потом попрекать начинают! Но Раиса отмахивалась: «Будет вам, мама, наговаривать! Мы с Виктором до свадьбы ни-ни!» *** Она покривила душой. Виктор давно настаивал на близости и даже обижался, что не оставляла его у себя, когда соседки уходили в ночную смену. Но Рая твёрдо решила, хоть и любит она парня, но до свадьбы никаких глупостей не допустит. Не зря отец, Василий Тихонович, говорил: «Моя Райка – кремень, ничем её не проймёшь, ежели что задумала, то и сделает!» Одно только омрачало: родители Виктора не приезжали знакомиться с невестой сына. Он успокаивал: «Приедут на выпуск, тогда и познакомишься! На свадьбу в деревню позовём. Ты ведь со мной жить собираешься, а не с ними!» Хоть «роспись» хотели отметить скромно, всё равно Раиса сшила красивое платье из розового шелка, подчёркивающего её нежный румянец. В журнале «Работница» фасон подсмотрела. Модную короткую фату и белые перчатки одолжила у знакомой девушки. Мать привезла для угощения деревенские гостинцы: самодельную колбасу, кур, соленья и варенья. По обычаю нужно молодых встречать хлебом с солью, но Раиса запретила: «Мама, это город, здесь другие обычаи! В загсе шампанское выпьем и конфетами закусим. Оставьте каравай для деревенской свадьбы!» Нарядные девушки во главе с Раисой в назначенное время появились у загса раньше жениха с дружками. Но шло время, подошла очередь, заведующая загсом уже несколько раз выглядывала из кабинета и вызывала их пару, а парней всё не было. Наконец стало понятно - с Виктором что-то произошло. *** Накануне свадьбы в бытовке курсантского общежития между парнями шёл оживлённый разговор. Виктор наглаживал белую рубашку к предстоящему событию, а Павел, лучший друг, горячо убеждал его: – Витёк, ты пойми, нас распределяют на полигон. Будем изучать новые ракетные установки, это оружие будущего. Возможно, там нет никаких условий для семей. Я слышал, что даже офицеры живут в палатках. А у тебя начнутся пелёнки, распашонки, кастрюли. Ведь ты самый перспективный из нас. Хочешь погубить свои таланты? – Я не знал, что мне предложат распределение на полигон. Похоже, поторопился со свадьбой. С семьёй там будет трудно. Но как быть с Раечкой? – Ха-ха, какой ты наивный, Виктор! Ну, немного пострадает, потом найдёт другого, вот и вся недолга. Я надеюсь, она не беременна? Курсанты одобрительно загалдели, среди шума послышался голос Сашки, невысокого, стеснительного парня: – Это нечестно, Витя. Ты сам себя потом будешь ругать за обман! – Заткнись, Сашка, прорицатель нашёлся! Какой обман? Подумаешь, расписываться передумал! Рано ему ещё семью заводить. Вот приедет к месту службы, устроится, а потом и Раису привезёт, если захочет! – налетел на него коршуном Павел. Виктор в растерянности присел на гладильный стол: «Павел верно всё говорит. Ну какая семья, когда такие перспективы впереди. А быт затягивает, и не видать мне карьеры, о которой мечтал. Эх, поспешил я с женитьбой!» – Напишу ей с места службы и объясню всю ситуацию! – Вот и правильно! Помнишь, как в фильме, – и парни, смеясь, дружно запели, – «Мы, как летчики, как летчики крылаты, хоть и не летаем в небесах. Мы ракетчики, ракетчики солдаты, мы стоим у неба на часах». – Эх, Виктор, неправ ты! – Но одинокий голос Сашки потонул в потоке общего одобрения. *** Раису душили слёзы, она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться на глазах у подружек. Те сочувственно смотрели на девушку. Она выбежала из загса и прислонилась к стене. Вдруг глаза её радостно загорелись, невдалеке мелькнула курсантская форма. Но это был не Виктор, подошёл какой-то невысокий паренёк и сбивчиво стал ей что-то объяснять. От его слов уши заложило, словно ватой, тело покрылось липким потом, перехватило дыхание. Она не понимала, что говорит парень, расслышала только главное: – Рая, не жди, Виктор не придёт! *** – Что так долго? Где жених? Как всё прошло? – встретили Раису заждавшиеся гости. Все были в недоумении, только мать поняла: случилось непоправимое. Сердце оборвалось и ухнуло вниз. Захотелось прижать к груди свою непутёвую дочь, сразу ставшую маленькой обиженной девочкой. Но нужно взять себя в руки и, когда первое потрясение прошло, тётя Груша удивила всех своим решением: – Гости дорогие! Спасибо, что пришли проводить нас! Уезжаем мы с Раисой домой, в деревню. Пожила дочка в городе, пора и честь знать! А насмешку эту над нами забудьте, всё, что было и не было, быльём прорастёт. Нет у нас заступников, сын мой старший на Курской дуге погиб. Муж, Василий Тихонович, от ран после войны скончался. Но мы выдюжим, – девушка с недоумением взглянула на Аграфену Кузьминичну: «Что мать несёт? Зачем домой? Надо встретиться и объясниться с Витей. Не мог он так поступить с ней. Ведь у них любовь!» Не в силах совладать с собой, Раиса выбежала из комнаты, одна из подружек дёрнулась было за ней, но мать остановила её: – Пусть одна побудет! Ешьте, пейте, гости дорогие! И не поминайте нас лихом! *** Утром уже ничего не напоминало о свадьбе, которая так и не случилась. А поезд уносил Раису и Аграфену Кузьминичну в далёкую деревню. Спасибо, комендант Пётр Матвеевич вошёл в положение и обещал всё уладить в фабкоме. Всё уляжется, забудется, вернётся потом Раиса в город и заберёт трудовую. – Ты поплачь, деточка, облегчи слезами душу! И не терзай себя. Видно, не твоя судьба этот Виктор. – Почему он не объяснил мне ничего, мама? Разве можно так поступать с любовью? И вы не дали мне с ним увидеться! – Бог ему судья, дочка! Не унижайся, насильно мил не будешь. Жизнь всё расставит по своим местам. *** А жизнь, и правда, всё расставила по местам. Об этой неслучившейся свадьбе поговорили-поговорили, да и забыли. Мало ли у людей своих горестей! Про Раису слух прошёл: работает дояркой, осваивает машинное доение. Председатель хочет её в город отправить – учиться на зоотехника. Только тётя Груша боится: вдруг её непутёвая Райка в городе опять что-нибудь отчебучит, замуж соберётся! Нет уж, где родился, там и сгодился. Вон, Николай, сосед, до сих пор с надеждой на их окна поглядывает! Автор: Юлия Морозова

Первая любовь Село Кузнецово. 1941 год Ирина с Димой стояли на задворках, под старой раскидистой ивой, и он, высокий, светловолосый, с вечно смеющимися глазами, держал ее за обе руки. - Ты только пиши, слышишь, Митя? Пиши, как будет возможность, - шептала Ирина, уткнувшись носом в его рубаху. - Чтобы я знала, что ты жив. - Ирка, ну что ты? Я ж в учебке сначала. Может, еще и не пошлют никуда, — отшучивался Дмитрий, хотя в глубине души уже все понимал. Только вот он не понимал, что нашло на Иринку? Отчего она вдруг, узнав, что ему пришла повестка, в любви признаться решила? Они же всегда только дружили, не больше. Он, Иринка и Василий всегда были только товарищами по детским играм. А тут вдруг за два часа до отъезда на станцию она его позвала к старой иве, у мосточка над рекой и стала признаваться в любви. А теперь вот просит писать письма. - Иришка, я буду через мамку передавать приветы, я ведь тоже люблю тебя. - Правда? - подняла свои заплаканные глаза на него Ира. - Правда. И всегда любил. Но как друга, понимаешь? Как сестренку... Ты всегда такой для меня была. Ирина зарыдала и стала бормотать, что он глупый, раз не понимает, о чем она говорит, раз не видит, что она чувствует и как ее сердце бьется только ради него. - Иришка, я вернусь и мы с тобой всё порешаем, - обняв ее, Димка поцеловал девушку в макушку. Провожали Дмитрия всей семьей. Отец Емельян молчал всю дорогу до райцентра, пока на телеге ехали. Мать его, Татьяна, все крестила сына, да причитала, а младшие братья Петька семи лет и Колька пятилетний вертели головами по сторонам, еще не понимая всей тяжести момента. Ирина вопреки словам Димы отправилась на станцию его провожать. Поезд тронулся. Ирина стояла на перроне, закусив губу так, что выступила кровь. И слезы текли по её лицу, но она их даже не утирала. - Иришка, дочка, поехали домой. Ох, Господи, как же ты переживаешь. - А чего ей не переживать, коли с малых лет бегали вместе, - заметил отец. **** Письма приходили редко, писал Дмитрий только родителям, справляясь об их здоровье, спрашивал, как братья поживают, как растут они. А в конце приписывал: "передавайте привет Иришке" Но только с января 1943 года ни в одном письме не было этой приписки. Сердцем и душой чувствовала Ира, что кто-то появился у него. Может быть, санитарочка какая молодая, может, связистка или еще кто... Мало, что ли, девчат на фронт ушли? Переживала, плакала по ночам. Но сильнее ревности её съедал страх за его жизнь. Пусть будет с другой, но только живой. Были уж случаи, когда письма приходили, а бойца уж нет... Но страхи за его жизнь рассеялись, когда на всю страну прогремело долгожданное слово - Победа! А через месяц пришло письмо от Дмитрия, что он скоро приедет и для родителей он приготовил неожиданный сюрприз. **** Ирина выбежала на улицу, когда услышала радостные крики Емельяна и Татьяны, было слышно, как мальчишки Петька и Колька громко кричали имя старшего брата. - Вернулся, мама! - глаза её сияли, когда она смотрела на мать. - Митька вернулся! - Ты хоть поправь платье, и волосы расчеши. Посмотри на себя - растрепанная вся, - покачала головой Ольга, улыбаясь и глядя на младшую дочь. Две её старшие дочки уже замужем, одна только Иринка по своему Митьке страдает и других не видит. Хотя где их сейчас, других взять? Ирина выбежала из дома, быстро забежала во двор к Мите и рванула к нему, но на полпути остановилась. Рядом с ним стояла молодая женщина с ребёнком на руках. Мальчик, на вид которому было чуть больше года, вертел головой и тянул ручонки к Диме. - Дима! - Ирина сделала шаг к нему, а Дмитрий улыбнулся и посмотрел на ту, что рядом с ним стояла, а затем представил: - Маша, познакомься - это Иришка, моя подруга детства. Я тебе о ней рассказывал. - Здравствуйте, Ирина, - улыбнулась молодая женщина, в это время Татьяна забрала у неё своего внука, чтобы лучше разглядеть. - Меня Марией зовут. Я жена Димы. - Как это жена... - Ира со слезами на глазах посмотрела на Митю. - Да, сынок, расскажи нам, как так вышло? Ведь ни в одном письме ты не рассказывал, что женился. И когда же ты успел? - удивлялся отец. - Машенька медсестрой была у нас, - Дмитрий с нежностью посмотрел на свою жену.. - Любовь у нас завязалась на фронте, мы с ней вместе были в Сталинграде... В январе 1943 года она попала в госпиталь и больше мы с ней не виделись. Почта работала плохо, Маша писала мне письма, но я не получал их. Одно время боялся, что её в живых уж нет. Победу я встретил, будучи в Варшаве, и оттуда поехал в Кумёны, откуда Маша была родом. И там я ее нашел. Да не одну, а с ребенком. Моим ребенком! - Да, попав в госпиталь, я узнала, что жду ребенка, - подала голос Маша, глядя смущенно на родителей. - Ты, девонька, не красней, - поддержал её Емельян, забирая у жены внука и прижав его к себе. - На войне всякое бывает. Люди что живут, что любят как в последнюю минуту. - Да... Я хотела сообщить об этом Диме, но отряд уже покинул расположение по срочному приказу, а меня направили сперва в Камышин, а оттуда уже в Саратов. Несмотря на ранение в ногу и лечение, ребенка я смогла сохранить. Меня отправили домой, я уехала в Кумёны, где и родила Ванечку. Я не знала, жив Дима или нет, но ждала его. И вот, когда на всю страну прогремела Победа, через две недели он приехал и нашел меня. Мы тут же расписались. - Доченька, - Татьяна всхлипнула и подошла к ней, обняв. Ирину словно никто не замечал. Она во все глаза смотрела то на Диму, то на Марию, которая заметно прихрамывала, то на ребенка, который кочевал из рук в руки от бабки к деду. - Ира, пойдем в дом, чего ты стоишь? - уже по пути к крыльцу Митька обернулся и махнул ей рукой. Но Ирина лишь покачала головой, и еле смогла из себя выдавить: - Я домой пойду, у меня там дела. Войдя в свой дом Ирина разрыдалась, не стесняясь матери. - Что случилось, Иришка? - Ольга подошла к дочери и стала гладить ее по волосам. - Что-то с Митькой? Без ноги? Без руки? - И с ногами, и с руками, и с женой и с сыном! - выла Ирина. - Доченька… - Ольга Кирилловна опустилась рядом и обняла дочь за плечи. - Ну что ты, ну полно. Он ведь ничего тебе не обещал. Ты сама... - Да, я сама придумала себе эту любовь, - заливалась слезами девушка. - И он ничего не обещал мне. Но как же больно, мама! Я думала, он вернется, увидит меня и поймет, что скучал. Я думала, что смогу сделать так, что он меня полюбит. И откуда же взялась эта Машка! - Ты, дочь, на жену его не серчай. Она ни в чем перед тобой не виновата. И дитенок их тоже. Не наделай глупостей. Ирина села на кровати и посмотрела на мать: - Мам, ну за кого ты меня принимаешь? Я переживу свою боль. Я улыбаться им буду... Только вот как же это будет трудно. Ольга Кирилловна молчала. Она гладила дочь по спине и чувствовала, как та дрожит. Что тут скажешь? Скажешь "забудь" – не забудет. Скажешь "пройдет", а если нет? Любовь ведь не вода в решете, не проскользнет сквозь дырочки. Ирина просидела так до самого вечера. Только смотрела в окно на избу по соседству и понимала, что им теперь жить рядом бок о бок. И ей видеть их. Видеть и улыбаться. **** Первый раз выйти на улицу после того дня было очень трудно. Она вышла за калитку и сразу увидела их. Митька сидел на завалинке у своего дома, чинил какой-то хомут, а рядом на лавке пристроилась Маша с Ваней на коленях. Мальчонка тянул ручонки к отцу, что-то лопотал, а Митька смеялся, щекотал его, и Ира почувствовала боль в душе от этой картины. Ноги её словно свинцом налились, и каждый шаг давался с трудом, словно она в болоте вязла. Девушка хотела пройти мимо незамеченной, но, едва поравнялась с их калиткой, как Митька увидел её и махнул рукой. - Иришка, привет! Заходи к нам. - Да, заходите, Ирина, чаю попьём, - улыбнулась Мария. - Мы с Димой как раз говорили, что надо вас с матерью позвать. Соседи всё-таки. – Спасибо, в другой раз, - Ирина покачала головой и через силу улыбнулась. - Я к Матвеевне иду, чтобы яйца на молоко обменять. - Ну, будет время - забегай. - Обязательно, - кивнула Ирина и прибавила шагу. Она несколько дней старалась избегать Митю, даже сослалась на боль в животе, когда отец Мити пригласил соседей на именины сына. - И долго ты вот так бегать будешь от него? - вздохнула мать тяжело, придя от соседей. - Не знаю. Мам, как мне сидеть с ними за одним столом? Что мне делать с моей проклятой любовью? Как вырвать её из своего сердца? - Любовь – не сорная трава, её не выкорчевать, - мудро ответила Ольга. - Можно только засадить поверх что-то другое. Может, приживётся, а может, и нет, но попробовать можно. Твоя любовь первая, молодая, и будет у тебя еще другая, сильная и крепкая. Самая настоящая, от которой в сердце будет тепло, а душе твоей спокойно. - Невозможно это, мама, любовь другую в сердце свое посадить, - возразила девушка. - Не может оно другого принять. - А ты попробуй. Кстати, слыхала, что Васька вчера вернулся? Думаю, он скоро сам у тебя появится. В глазах у Ирины зажглись огоньки - вернулся их с Митей друг, с которым девушка вместе училась в школе. Она будет рада его увидеть, но... - Как бы Васька не решил, что нам надо собраться вместе, как раньше, до войны. *** Василий Иванович Калитин сидел с Ириной за одной партой три года. Тихоня, зубрила, который стихи наизусть учил и краснел, когда девчонки на него смотрели. На фронт ушёл в сорок втором, служил в пехоте, три раза был ранен, но вернулся живым и здоровым. Только вот другим. Тот мальчишка Васенька, которого дразнили "профессором", превратился в широкоплечего парня, у которого взгляд был теперь взрослый и серьезный, так как его глазам много чего пришлось повидать. Таким его увидела Ирина, когда пришла проведать Василия. Они сидели во дворе за столом, пили компот из ранней смородины, что росла у его матери тёть Даши, и разговаривали. Вернее, говорил Василий. Как добирался до дома, как на вокзале сутки ночевал, потому что пошел друга провожать, засиделись они в рюмочной и на поезд, у которого была длительная остановка на той станции, он опоздал. Пришлось ждать следующий. Он говорил это со смехом. А когда его сестренка Алечка задавала вопросы про войну, он замолкал, а потом переводил тему. Тяжело ему было об этом говорить. **** Василий приходил к Ирине каждый вечер. Не напрашивался, не приставал с разговорами, просто появлялся на скамейке у их калитки, садился и ждал, когда Ирина освободится и выйдет к нему. Иногда он захаживал к Мите, где нянчился с Ваней, а потом шел к Иринке. Сперва приходил с пустыми руками, потом вдруг явился с букетом полевых цветов. - Вась, это зачем? - Просто так, - он вдруг покраснел, как мальчишка. Стал прежним Васькой, участником их детских игр и шалостей. - Шел от бабушки, срезал путь через поле и увидел такую красоту... - Спасибо, Вась. В воду пойду поставлю. - Ага. И переоденься заодно. Пойдем в клуб на танцы. - Чего-то не хочется, - попробовала отказаться Ирина. - Иришка! - он прищурился и весело глянул на неё. - Ты ж совсем не изменилась. Всё такая же худенькая и легкая. Ты думаешь, мне трудно будет тебя на плечо закинуть и понести? Если не хочешь в таком виде выплясывать, то иди и переодевайся. Ира глянула на него, а потом рассмеялась. Она вдруг почувствовала теплоту и легкость. И в самом деле - почему бы не сходить с Васей на танцы? Она будет плясать с ним на зависть своим подружкам, которые порой глаза не сводят с парня. Интересно, почему он к ней таскается? Неужто других девчат нет? Но как бы Ира не задавала себе эти вопросы, она понимала почему - он вдруг решил, что влюблен в неё. На миг она сравнила его с собой. Когда-то и она влюбилась в Митьку и таскалась за ним везде... В тот вечер она пошла с ним на танцы. И через неделю тоже выплясывала в клубе вместе с Васей. *** Однажды в сентябре, когда Ирина собирала свеклу в огороде, через плетень перелез Митька. Без приглашения, по-свойски, как в детстве. Он подошел к ней и сказал: - Ир, поговорить надо. - Ну раз надо, так давай говорить. О чем? - Ни о чем, а о ком. О Васе. Ты неужто не видишь, что он любит тебя? - Прям уж любит, - усмехнулась девушка. - Любит. Давно, еще со школы. Я помню, как он мне признался тогда, перед войной. - Не многовато признаний тебе было перед войной-то? - покраснев, вспомнила Ирина их прощание под старой ивой. - Многовато. Ошалел я немного от своих друзей, но куда деваться? Когда ты рыдала, признаваясь мне в любви, я уже знал, что Вася души в тебе не чает. Знал, что и я тебе больше, чем друг. Я-то этого не замечал, а вот Вася видел, как ты глядишь на меня и глаза мне на это открыл. Ирина выпрямилась и отряхнула коленки, а затем уставилась на него: - А ты чего, Митька? Сватом заделаться решил? - Ира, я хочу, чтобы ты была счастлива. Знаешь, думалось мне, что твоя глупая детская влюбленность в прошлом, но видел я твои глаза, когда мы с Машей стояли во дворе. Мне было очень жаль тебя, честно. Но я люблю тебя как друга, как сестренку. И я хочу, чтобы мои друзья были счастливы. Ты, и Васька. - Мы сами разберемся, - ответила Ира, схватив ведро со свеклой и направляясь к дому. Митька посмотрел ей вслед, а затем ушел через плетень так же быстро, как и пришел. *** Она подкараулила Василия на следующий день у реки, куда он повел коня на водопой. Подошла сзади и тронула за плечо. Он вздрогнул, обернулся и широко ей улыбнулся. - Вася, а ты не хочешь сказать мне то же самое, что говорил Митьке перед войной. - Он всё тебе рассказал? - вздрогнул парень. - Рассказал. Шибко он за нас переживает, - Ирина улыбнулась. - Так это правда? - Правда. Люблю я тебя, Ира. С малых лет люблю. Как увидел, что ты на Митьку глядишь, как на самое ценное сокровище, так и любовь свою глубоко в душу закопать пытался. Насильно мил не будешь, вот и глядел, как ты за ним ходишь. Это он слепой, не замечал ничего. А война расставила все по своим местам - у Митьки жена и сын, второй ребенок на подходе... Ты же знаешь, что Маша снова беременна? - Нет, - покачала головой Ира и прикусила губу. - Ребеночка они ждут. Так вот, у Мити второй ребенок уж будет, а ты ходишь с разбитым сердцем. Вот я и решил быть рядом с тобой. Чтобы ты во мне увидела не только друга, но и человека, который тебя любит. Ира, теперь ты всё знаешь... У меня только просьба к тебе есть - не гони меня, ладно? - А я и не гоню, - тихо ответила Ирина. Она подошла ближе, взяла его за руку и увидела, как у него задрожали губы. Взрослый парень, фронтовик , а стоит и дрожит, как осиновый лист. - Вась, быть может, я хочу, чтобы ты был рядом. Он промолчал, а потом наклонился и поцеловал её. А Ира ответила на этот поцелуй.

Пашка Дай! – мой отпрыск требовательно протягивает руку к игрушечной машинке, зажатой в руке у Пашки. - Арсений! – пытаюсь я урезонить своего круглощекого сына. – У тебя вон в песочнице три своих машинки лежат! Оставь ты Пашу в покое! Удивительные все-таки существа – дети, в частности двухлетние. Устройство их психики наглухо отсекает всю коммерческую ценность собственных сверкающих радиоуправляемых игрушек и возносит в ранг труднодосягаемой мечты самую простую пластмассовую штамповку, но находящуюся в руках у другого ребенка. - На, держи, - Пашка, улыбаясь, протягивает свою машинку Арсению. Мой боровичок радостно хватает её и, сосредоточенно сопя, начинает возить по скамейке. Эх, ну вот, двадцать минут осталось до трагедии вселенского масштаба – когда мы будем собираться домой, и машинку нужно будет вернуть законному владельцу. - Арсюшка, давай отдадим Паше машинку? – секундная стрелка часов бодренько завершала двадцатый круг. Сын насупился. - Тетя Настя, да не надо, пусть забирает! – машет руками Пашка. - Паша, да у него своих игрушек полно! Слушай, а давай ты себе возьмешь ту, которая тебе нравится, из песочницы? - Да неееет, не надо! – смеется Пашка. Тоже удивительный человечек. Шесть или семь лет от роду – и демонстрирует поистине взрослое, добродушно-снисходительное отношение к дитю младшему-неразумному. Хотя я вообще редко видела какие-нибудь игрушки у Пашки. Да и та, с которой он пришел сегодня на детскую площадку во дворе нашего дома – вряд ли подарена родителями. Неблагополучная семья у Пашки, ох, неблагополучная. Весной, полгода назад, переехали они в однушку в нашем подъезде. Отец работает на каком-то заводе и пьет по-черному. Мать не выходит из запоя, сидя дома. Утром отец на пошатывающихся ногах уходит на работу – и к матери начинают шнырять пропахшие прокисшим перегаром неопрятные типы, а Пашку мать выгоняет на улицу. Вечером неизменно захмелевший отец возвращается домой, и вряд ли какой-нибудь вечер проходит без того, чтобы из их квартиры не доносились ругань, крики, звон бьющейся посуды и глухие удары. Жалко мне мальчишку, черт побери, очень жалко. Сложно даже представить, что приходится ему переносить. И при этом – спокойный, добрый нрав, честная, открытая улыбка, никогда не жадничает и всегда готов помочь, если его о чем-нибудь просят. Дети в Пашке души не чают. Когда мы, подуставшие от двух-трехлетнего безвылазного сидения дома мамы, выходим на прогулку – наши чада, завидя Пашку, сломя голову бегут к нему. А тот с удовольствием с ними возится, бегает, придумывает игры. Хотя, казалось бы, ну какому «взрослому» шестилетнему парню интересно возиться с такой мелюзгой? Удивительный человечек. - Пошли домой, Арсений! *** Не могу уснуть. Сегодня муж взял на себя заботы о ребенке, а меня отправил в гости к подруге: «Сходи, Солнце, к Ритке в гости, она уже несколько месяцев тебя зазывает. Совсем из дома не выходишь, замучилась. Иди, иди, справлюсь я, будто не знаешь…». От Ритки я возвращалась в одиннадцатом часу. Припарковала машину и пошла к подъезду со стороны дома, выходящей во двор. Открывая дверь домофона, услышала негромкий голос: - Здравствуйте, тетя Настя. - Ой! – я посмотрела в темноту и разглядела недалеко от подъезда Пашку, который сидел на корточках у распластавшегося тела. – Пашка, что случилось?! - Папа вот… выпил… много… - Ты маме сказал?! - Сказал… Она сказала: «Ну и пусть там лежит». А мне его жалко. Замерзнет же… - Да ты сам сейчас замёрзнешь! Ну-ка, что это такое у тебя?? – Я повернула лицо Пашки к фонарю. Из носа у него струилась кровь. От глаз по щекам вниз – блестящие дорожки слёз. - Это… я упал… Я мысленно выругалась – упал, конечно же. - Сейчас, Пашка… – Поковырявшись в сумочке, я вытащила мобильник и набрала номер мужа. - Алло, Кирилл? Арсений спит? Хорошо, спустись, пожалуйста, вниз… Сам увидишь… Бесчувственное тело Кирилл отволок домой. Мать Пашки вместо благодарности только процедила: «И на хрен притащил этого придурка? Глаза б мои его не видели!». И хлопнула дверью. Не могу уснуть, всё думаю. - Кир, ты спишь? – шепчу. - Нет. - И я… *** Я поставила перед сыном тарелку с едой, вручила ложку и выглянула в окно. Сгущались сумерки, всех детей давно растащили по домам – отмывать, отогревать и кормить после прогулки. Только на скамейке детской площадки одиноко сидела маленькая фигурка. Пашка. В тонюсенькой потрепанной курточке, скукожившись от холода. Сердце сжалось – вот же сволочь, алкоголичка, мать Пашкина, мать её растак. - Арсюха! Мама сейчас придёт! – стала натягивать я на себя пальто. - Плидёт? - Да, ты кушай пока, – Я включила сыну канал с мультфильмами и выскочила в подъезд. Спустившись, я подошла к Пашке. Несчастный ребёнок сидел и жевал кусок сухой булки. - Паш, ты чего сидишь, холодно же? - Да нет, мне не холодно, хочу еще погулять. - Паш… Мама домой не пускает? Опустил голову, молчит. - Слушай, вставай-ка, пойдем ко мне. - Нет, мне нельзя, мама ругаться будет. - Пойдем, я скажу, что это я тебя очень попросила. - Ну… - Пойдем, пойдем! Притащив Пашку домой, я посадила его на кухне на табуретку и поставила перед ним дымящуюся тарелку с вареной картошкой и котлетами: - Ну-ка, давай, поешь хорошенько! Как ни старался ребенок не показывать, насколько он голоден, и есть не торопясь, тарелка опустела за минуту. - Так, пока не съешь добавку – из-за стола не выйдешь, – я поставила перед мальчиком вторую порцию. В дверь раздался требовательный звонок. Я подошла к двери: - Кто там? - Открывай! Это отец Павла! Я отворила замок и открыла дверь. В квартиру тут же ввалился небритый, неопрятный мужик небольшого роста; в коридоре жахнуло запахом устойчивого перегара и дешевых сигарет. - Хозяйка, мне тут сказали, что ты Павла к себе повела? – тут его мутный взгляд достиг кухни, которая просматривалась из коридора. Пашка сидел, отложив в сторону вилку и вжав голову в плечи. – Ага, б*я!! – мужик прямо в ботинках протопал на кухню: - Ты что, сучёныш, совсем о***л?! На х*я ты сюда приперся, спрашивается?! - Мужчина! - вмешалась я. – Во-первых, не надо выражаться при детях! Во-вторых, извините, это я попросила Пашу прийти помочь мне, поиграть с сыном. Не знаю, как Вас зовут… - Зовут коров, б*я. А у меня имя есть. Матом им, б*я, не разговаривайте. Ты своего, б*я, воспитывай, а со своим без твоих соплей разберемся! Ты че сидишь, выродок?! – заорал он на Пашку и, размахнувшись, ударил Пашку по голове. Удар был такой силы, что голова мальчишки, мотнувшись, треснулась о край стола, затем ребенок упал с табуретки; рядом, разбившись, упала тарелка с нетронутой едой. Пашка схватился за голову и тихо-тихо заплакал. - Прекратите немедленно!!! – я с криком вцепилась в руку этого морального урода. - Уберись, б*я! – мужик с силой оттолкнул меня. В этот момент хлопнула входная дверь. Я обернулась и увидела Кирилла. В его спокойном, побелевшем лице я увидела столько с трудом сдерживаемого гнева, что у меня от страха стиснуло мурашками затылок, а сердце ухнуло куда-то в желудок. Кирилл двинулся на кухню. - Нет, нет, Кирочка, не надо, умоляю тебя, пожалуйста, не надо!!! – я повисла на муже, пытаясь остановить его. - Подожди, пожалуйста, - бесцветным голосом сказал Кирилл, приподняв как пушинку, оставил меня в сторонке и пошел к Пашкиному отцу. - Э, э… Мужик, ты чего это, я это, ты… - попятился подонок. Схватив мужика за шкирку, Кирилл буквально вынес хрипящее проклятьями тело в коридор, открыл входную дверь и с силой вышвырнул наружу. Затем вышел вслед, захлопнув за собой дверь. Через пять минут вернулся и, тяжело дыша, сел за стол и выдохнул: - С-сволочь какая. Насть, налей водки, пожалуйста. Водка у нас была, с прошлого праздника. Я мигом принесла из бара водку и налила Киру полстакана. Муж трясущейся рукой взял стакан и залпом выпил. Я с ужасом уставилась на его руку: костяшки были сбиты в кровь. - Кир, ты… Муж проследил за моим взглядом. - Да нет. Это я об стенку, от злости. Не стал я его бить – побоялся, что убью. - Слушай, а с Пашкой что делать? Ну как его туда отпускать? - Не знаю я, Настюш, не знаю. Самому так тяжело на душе. Пашку через два часа пришёл забирать наш участковый. Участковый выслушал нас, пробубнил что-то о законных родителях, о том, что всяко лучше так, чем в детдоме, допил оставшуюся водку и ушел, прихватив с собой понурого мальчонку. *** Через несколько недель после событий, которые развернулись на нашей кухне, наше семейство возвращалось после поездки на дачу к друзьям. Подъезжая к дому, мы увидели, что около дома стоит скорая помощь, полиция и толпятся соседи. - Кир, что тут произошло? - спросила я у мужа. - Ну ты, как всегда, видишь во мне всевидящего Будду, - проворчал муж. – Думаешь, я перед отъездом бомбу заложил и достоверно знаю, что тут произошло? Выйдя из машины, я подошла к подъезду: - Баба Катя, что тут случилось?! Меня тут же опоясал кружок всезнающих словоохотливых старушек, представляющих информационный портал нашего дома, и наперебой загомонил: - У Петровых-то, ой, беда-беда-аа… - Мужик-то ейный совсем с ума рухнул! - Да Клавка-то тоже хороша, шалашовка такая, ох, нельзя о покойниках плохое говорить! - Это которые Пашкины?! Родители?! – похолодела я. Бабульки загомонили еще бойчее: - Петька-то домой пришел пьяный вусмерть! А Клавка хахаля своего вытурить не успела. - Топором он ее, господи-иии… - И хахаля ейного убить хотел, убивец! Да тот нож схватил и Петьку самого ткнул. Скорая приехала – он уж померши! - А с Пашкой-то что?! С сыном их? – перебила я. - Да увезли Пашку. В детский дом его теперь, бедняжку. Родственников-то у них нету никаких. Ох ты ж, прости Господи… Вечером, после ужина, я подсела на краешек кресла, в котором сидел Кирилл. - Кир… Я хочу поговорить с тобой. Про Пашку. Кирилл накрыл своей большой ладонью мою руку: - Не надо ничего говорить. Я думаю о том же, о чем и ты… *** Я не буду рассказывать о том, как мы это сделали. Это долгая и нудная история. Важно то, что мы это сделали. Мы штурмовали чиновничьи бастионы, мы ругались, мы просили, мы носили взятки, мы сталкивались с добрыми и отзывчивыми и с бессердечными, надменными людьми. Но мы это сделали. 31 декабря (специально мы не подгадывали, так получилось), я носилась по квартире, пытаясь одновременно вытереть пыль, развлечь Арсюшку и приготовить очередное блюдо. Сын стоял у елки, пытаясь дотянуться до очередной игрушки с целью навсегда прервать её существование в нашей реальности. Хорошо, Дед Мороз еще не успел выложить под ёлку подарки – а подарков в этом году у нас будет гораздо больше. - Арсений! – я погремела коробкой с «Лего» – пожалуй, единственное, что могло его отвлечь. – Идём ко мне. Сын бросил свое занятие и радостно затопал ко мне. Я подхватила его на руки. - А ты знаешь ли, мой несусветный Колобок, что скоро придет твой брат? Пашка? - Блат? Паська? - Точно, - засмеялась я, и, повалив сына на диван, пощекотала ему пятки. Сын радостно залился звонким смехом и задрыгал ножками. В дверь позвонили. - А вот и папа с Пашей, - мы с Арсюхой наперегонки побежали открывать. В открытую дверь вкатились два снежных кома – большой и маленький. - Эй! А снаружи не отряхнуться было? – в шутку возмутилась я. - А здесь интересней! – заявил Кирилл, и я получила освежающую порцию снега. - А-ай! Ки-ир! - Настюш, ты как размеры выбирала? – муж, смеясь, показал на смущенно улыбающегося Пашку. – Я всю дорогу хохотал! И впрямь, пуховик я купила, кажется, на четыре размера больше. - Да ну вас! Другой купим! Ну-ка, давайте, раздевайтесь, и двигайте в гостиную, я уже все накрыла. - А пироги с медвежатиной сделала, как я просил? - Пироги с медвежатиной какой-нибудь другой жене изволь заказывать. Вот она из тебя их и сделает! Все рассмеялись. Даже Арсюшка вторил. Я присела перед Пашкой, притянула его к себе и обняла. Маленькие ручки обвили мою шею, и мальчишка уткнулся мне в плечо. Я погладила его по голове и прижала к себе еще крепче. Он не видел, как по моей щеке медленно проползла слеза. Слеза облегчения, радости и новых надежд. - Теперь это твой дом, Паш… - Так! Ну хватит тут уже обниматься! – загудел сзади муж, и, негодяй такой, бабахнул хлопушкой. - Ай! – подскочила я. – Ки-иир!!! - Ха-ха-ха! Идем уже есть твои кулинарные шедевры! - А я на тебя не рассчитывала! - Ничего, я у Арсения выменяю его порцию на бутылку шампанского. - Я тебе выменяю! Этот Новый год мы встретим пополненной семьей. И много-много других новых годов. Возвращайся в детство, Пашка. Вставай за нашими спинами, сын. Мы прикроем. Masyasik