"Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы, Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей.
Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени; служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех степенях служения - поголовное самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть.
Верхний класс - коллекция обезьян - подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, еле содержит катехизис, - до развития ли ему христианских идеалов и освящения ими себя и других?..
И при всем том мы - самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там - мрак и гнилость; а сильны мы так, что шапками всех забросаем... Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию, - сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!"
Св. Николай Японский (Касаткин). Дневник: 19 июля (1 августа) 1904 г. Понедельник
🍃🌸 11 ИЮНЯ ДЕНЬ ПАМЯТИ СВЯТИТЕЛЯ ЛУКИ КРЫМСКОГО
Святый угодник Божий Лука, просиявший в сонме святых Церкви Христовой как исповедник, явил в своем лице образ доброго пастыря, исцеляющего недуги как душевные, так и телесные, показал пример сочетания служения архипастыря и врача. Его богословские трактаты пробуждают веру и убеждают сомневающихся в истинности бытия Божия, опровергая различные псевдонаучные теории. Свои подвигом святитель показал, что есть "несение креста Христова".
Архиепископ Лука (в миру Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий) родился в Керчи 27 апреля 1877 г. Окончив гимназию, по размышлении о выборе жизненного пути решил, что обязан заниматься только тем, что "полезно для страдающих людей", выбрал медицину. По окончании университета будущий святитель занимался медицинской практикой и научными исследованиями. В 1920-х гг. он работал хирургом в Ташкенте, активно участвуя и в церковной жизни, посещая заседания церковного братства. Слова епископа Ташкентского Иннокентия: "Доктор, вам надо быть священником" были восприняты как Божий призыв. После трехлетнего служения в сане иерея отец Валентин принимает монашеский постриг с именем апостола, евангелиста и врача Луки, и 30 мая 1923 г. иеромонах Лука был тайно хиротонисан во епископа. С этого времен начинается крестный путь Владыки как исповедника. Многочисленные аресты, пытки и ссылки не ослабили ревность Святителя в исполнении архипастырского долга и служении людям в качестве врача.
С 1946 по 1961 гг. Владыка Лука был правящим архииереем Крымской епархии. Скончался Преосвященнейший Лука 11 июня 1961 г., в День Всех святых, в земле Российской просиявших. Но пастырь не оставил свою паству. Его молитвами совершались многочисленные чудесные исцеления. В 1996 г. состоялось обретение святых останков архиепископа Луки, которые в настоящее время почивают в Свято-Троицком кафедральном соборе Симферополя. Бог молитвами святителя Луки да даст и нам крепости в несении своего креста и добром исповедании Святой Православной Веры.
Тропарь святителю Луке, исповеднику, архиепископу Симферопольскому и Крымскому
глас 1
Возвести́телю пути́ спаси́тельнаго,/ испове́дниче и архипа́стырю Кры́мския земли́,/ и́стинный храни́телю оте́ческих преда́ний,/ сто́лпе непоколеби́мый, Правосла́вия наста́вниче,/ врачу́ богому́дрый, святи́телю Луко́,/Христа́ Спа́са непреста́нно моли́/ ве́ру непоколеби́му правосла́вным дарова́ти// и спасе́ние, и ве́лию ми́лость.
Перевод: Вестник спасительного пути, исповедник и архипастырь Крымской земли, истинный хранитель отеческих преданий, столп непоколебимый, учитель Православия, врач, умудренный Богом, святитель Лука, Христа Спасителя непрестанно моли веру непоколебимую православным подарить, и спасение, и великую милость.
Кондак святителю Луке, исповеднику, архиепископу Симферопольскому и Крымскому
глас 1
Я́коже звезда́ всесве́тлая, доброде́тельми сия́ющи,/ бы́л еси́, святи́телю,/ ду́шу же равноа́нгельну сотвори́,/ сего́ ра́ди святи́тельства са́ном поче́тся,/ во изгна́нии же от безбо́жных мно́го пострада́,/ и непоколеби́м ве́рою пребы́в,/ враче́бною му́дростию мно́гия исцели́л еси́./ Те́мже ны́не честно́е те́ло твое́ от землены́х не́др обре́тенное ди́вно Госпо́дь просла́ви,/ да вси́ ве́рнии вопие́м ти́:/ ра́дуйся, о́тче святи́телю Луко́,// земли́ Кры́мския похвало́ и утвержде́ние.
Перевод: Как звезда, блистающая светом, ты, святитель, сиял добродетелями, жизнь же свою сделал непорочной, как у ангелов, потому и был почтён саном святительства, в гонениях же много от безбожников пострадал и остался непоколебим в вере, врачебной мудростью многих излечил. Потому сейчас чтимые мощи твои, из недр земли обретенные, удивительно прославил Господь, чтобы все верующие воскликнули тебе: «Радуйся, отец святитель Лука, Крымской земли честь и сила!»
Молитва святителю Луке, исповеднику, архиепископу Симферопольскому и Крымскому
О, всеблаже́нный испове́дниче, святи́телю о́тче на́ш Луко́, вели́кий уго́дниче Христо́в. Со умиле́нием прикло́ньше коле́на серде́ц на́ших, и припа́дая к ра́це честны́х и многоцеле́бных моще́й твои́х, я́коже ча́да отца́ мо́лим тя́ всеусе́рдно: услы́ши на́с гре́шных и принеси́ моли́тву на́шу к Ми́лостивому и Человеколюби́вому Бо́гу. Ему́же ты́ ны́не в ра́дости святы́х и с ли́ки а́нгел предстои́ши. Ве́руем бо, я́ко ты́ лю́биши ны́ то́ю же любо́вию, е́юже вся́ бли́жния возлюби́л еси́, пребыва́я на земли́. Испроси́ у Христа́ Бо́га на́шего, да утверди́т ча́д Свои́х в ду́хе пра́выя ве́ры и благоче́стия: па́стырям да да́ст святу́ю ре́вность и попече́ние о спасе́нии вве́ренных и́м люде́й: пра́во ве́рующия соблюда́ти, сла́быя и немощны́я в ве́ре укрепля́ти, неве́дущия наставля́ти, проти́вныя облича́ти. Все́м на́м пода́й да́р коему́ждо благопотре́бен, и вся́ я́же к жи́зни вре́менней и к ве́чному спасе́нию поле́зная. Градо́в на́ших утвержде́ние, земли́ плодоно́сие, от гла́да и па́губы избавле́ние. Скорбя́щим утеше́ние, неду́гующим исцеле́ние, заблу́ждшим на пу́ть и́стины возвраще́ние, роди́телем благослове́ние, ча́дам в стра́хе Госпо́днем воспита́ние и науче́ние, си́рым и убо́гим по́мощь и заступле́ние. Пода́ждь на́м все́м твое́ архипа́стырское благослове́ние, да таково́е моли́твенное хода́тайство иму́щи, изба́вимся от ко́зней лука́ваго и избе́гнем вся́кия вражды́ и нестрое́ний, ересе́й и раско́лов. Наста́ви на́с на пу́ть, веду́щий в селе́ния пра́ведных, и моли́ о на́с всеси́льнаго Бо́га, да в ве́чней жи́зни сподо́бимся с тобо́ю непреста́нно сла́вити Единосу́щную и Неразде́льную Тро́ицу, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха. Ами́нь.
☝КАК МОЛИТЬСЯ ОТ БОМБ, ДРОНОВ И РАКЕТ?
Протоиерей Андрей Ткачев, рассуждая о силе 26-го псалма, вспоминает о визите известного русского религиозного писателя Сергея Александровича Нилуса к старцу Иоанну Оптинскому: "— ...Какие вы псалмы читаете? — предложил старец Иоанн мне вопрос. — ....Да я, батюшка, все псалмы читал и, хоть не наизусть, а все знаю; но правильце мое маленькое... Старец перебил мое самооправдание: — Не о том я хочу вас спросить, какое правило ваше, а о том, читаете ли вы еще псалом 26-й — «Господь просвещение мое? — Нет, батюшка, не читаю. — Ну, так вот что я вам скажу! Вы как-то раз говорили мне, что на вас враг пускает стрелы свои. Не бойтесь! ни одна вас не коснется, никакой дряни не опасайтесь: дрянь дрянью и останется. Только возьмите мой совет за правило, послушайтесь: читайте утром и вечером перед вашей молитвой оба эти псалма — 26-й и 90-й, а перед ними великое Архангельское обрадование — «Богородице Дево, радуйся». Будете так делать, ни огонь вас не возьмет, ни вода не потопит"... Сердечно благодарим протоиерея Андрея Ткачева за мудрое наставление. Будем же и мы следовать этому правилу, дорогие друзья!
Денно и нощно... Как молитва одного человека может вытащить всю семью из бездны...
Зимние сумерки 1995 года наползали на город липко и медленно, словно серая патока.
В вестибюле школы №12 свет не экономили только в кабинете директора, а в коридорах царил тот особенный, промозглый полумрак, который бывает в зданиях с плохо работающим отоплением.
Ия Петровна стояла у окна, чувствуя, как холод от подоконника пробирается сквозь рукава шерстяного жакета, до самого сердца.
Ноги гудели — тяжёлая, свинцовая усталость в икрах напоминала о шести уроках русского языка, проведённых «на носу».
— Ия Петровна, голубушка, — голос директора Павла затылком ощущался как нечто неловкое, извиняющееся.
— Вы же понимаете… Денег в роно нет. И до мая, боюсь, не будет.
Вот, оформили по бартеру.
Физик вчера тоже зарплату получил, три ящика взял, говорит, за квартиру и свет ими отдал. Это сейчас самая твёрдая валюта.
На старой парте стояла картонная коробка.
Двенадцать стеклянных горлышек смотрели вверх равнодушно и угрожающе. Ия смотрела на них, и ей казалось, что это не бутылки, а холодные, прозрачные гильзы, которыми расстреливают её тихую, интеллигентную жизнь.
В горле встал солёный ком, но «диалектика души» не позволяла ей расплакаться. Она лишь молча достала из сумки старую нитяную авоську — ту самую, верную, со стёртыми узлами.
— Понимаю, Павел Андреевич, — выдохнула она, и её голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Мы все сейчас… понимаем.
Когда авоська наполнилась, стекло звякнуло — коротко и больно, точно надтреснутый колокол.
Вес ноши врезался в пальцы Ии, перерезая кровоток, но она не сменила руки.
Шла по проспекту, стараясь держать спину прямой, как того требовал стаж учителя словесности, но при каждом шаге бутылки бились друг о друга под аккомпанемент мерцающих фонарей.
В этом ритмичном звуке ей слышался плач.
У гастронома кучковались тени.
Это не были люди в полном смысле слова — серые куртки, втянутые в плечи головы, взгляды, в которых вместо зрачков застыло ожидание.
Когда Ия проходила мимо, авоська предательски звякнула сильнее.
Тени шевельнулись.
Один из них, с лицом, похожим на измятую географическую карту, облизнулся.
Но в его взгляде, встретившемся со взглядом Ии, вдруг мелькнуло что-то по-детски жалкое. Он узнал её.
— Осторожнее, матушка, — хрипло обронил он, отступая в тень. — Там дальше у аптеки… лёд голый. Скользко. Береги… ношу-то.
Ия не ответила, но внутри неё что-то дрогнуло. Не ненависть, нет — это был холодный пепел сострадания. Зло в этих людях было не волей, а нехваткой тепла, отсутствием всякого смысла.
Дома её встретила тишина.
В прихожей пахло старой хвоей — Арефий всё не решался выбросить засохшую ёлку.
В комнате было темно, только из дальнего угла, где на низком табурете сидела Устинья, доносилось слабое мерцание лампады.
Бабушка казалась частью этой комнаты, такой же древней и неизменной, как буфет с трещиной на дверце.
Ия зашла в кухню, нащупала выключатель.
В углу, подложив руку под голову, спал Арефий.
Он не был «пьян» в том грубом смысле, какой вкладывали в это слово соседки, — он просто отсутствовал.
Его душа словно ушла в глубокий, тёмный подвал, оставив на кухонном диване лишь бледную, плохо побритую оболочку инженера-проектировщика.
С телесной достоверностью Ия почувствовала, как по позвоночнику пробежал озноб.
Она задвинула авоську в глубину кладовки, за коробки с пожелтевшими планами уроков по Тургеневу.
— Пришла? — тихий, скрипучий голос Устиньи заставил Ию вздрогнуть.
Бабушка не оборачивалась. Её пальцы, похожие на узловатые ветки старой яблони, ритмично перебирали чётки.
— Тяжело несла, Июшка. Слышала я… Звенит у тебя в руках неспокойно.
— Получили зарплату, бабушка, — Ия подошла к ней, опустилась на низкую скамеечку рядом.
— Этим самым… и получили. Что же теперь делать-то?
— Молиться будем, — просто ответила Устинья.
— Денно и нощно. Пока Небо не услышит. Арефий-то… он ведь не со зла. Он от пустоты горит. Человеку, Июшка, когда в нём Бога нет, всегда кажется, что он в пустыне. А в пустыне всегда пить хочется.
Ия прислонилась головой к плечу бабушки.
В это время на диване Арефий тяжело вздохнул во сне, и его пальцы судорожно сжались, словно пытаясь удержаться за край уходящей реальности.
Прошла неделя.
Две бутылки удалось продать соседу Петру — это дало возможность купить масла и две буханки чёрного хлеба.
Но Арефий начал меняться. Он перестал смотреть Ие в глаза. Его движения стали дёргаными, нервными.
Он постоянно «прислушивался» к чему-то. Ия чувствовала, как растёт его внутреннее давление — та самая точка кипения, за которой следует взрыв или окончательное падение.
В среду, когда Ия была на дежурстве, собутыльник Пимен зашёл «разжиться бутылочкой». И, видимо, проговорился.
Когда Ия вернулась домой, дверь кладовки была распахнута настежь. Свет в прихожей не горел. В воздухе висело осязаемое напряжение.
На кухонном столе, освещённом лунным светом, стояли три пустые «гильзы». Арефия не было в комнате. Он сидел на полу в темноте, и звук его дыхания был похож на хрип раненого зверя.
Ия хотела закричать, но внезапная резкая волна, поднявшаяся откуда-то из глубины её естества, заставила её прижать руки к животу.
Это был не страх.
Это был ни на что не похожий, электрический импульс — жизнь внутри неё, крошечная и тихая, властно потребовала: «Тише».
Её пальцы, сжимавшие косяк двери, разжались сами собой.
На глаза набежала едва заметная влага, которую она не поспешила смахнуть.
В кухонной темноте тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно было коснуться пальцами, как запылённой занавески.
Арефий хрипел, и лунный луч, прорезавший копоть оконного стекла, падал на его босую ногу — бледную, с синюшными венами, беззащитную.
В этом жесте — сидеть на холодном линолеуме, потеряв всякую опору, — было столько неприкрытого, нескладного сиротства, что Ия почувствовала, как её собственное сердце сжимается в ледяной кулак.
У неё не было сил на слова-объяснения.
Ей не хотелось его осуждать; она видела перед собой не «виновника» их беды, а раненое, заплутавшее существо, которое в поисках воды снова наглоталось песка.
Тело Ии отозвалось первой, висцеральной реакцией: дыхание перехватило, в затылке запульсировал тупой, монотонный звон, а кончики пальцев стали мертвенно-холодными.
Но там, за чертой этой минутной немощи, внутри неё продолжал биться другой ритм.
Маленький, едва ощутимый толчок повторился, словно кто-то из Вечности негромко постучал в дверь её души.
— Ареша… — шёпот её прозвучал мягко, почти невесомо, без той надрывной дидактики, которой он так боялся.
Он дёрнулся, точно от удара.
Взглянул снизу вверх — в глазах, обычно серых и ясных, сейчас стояла густая муть отчуждения.
Он молчал, и в этом молчании была вся его лихорадка: он сам себя уже казнил, сам себе вынес приговор и теперь ждал только, когда мир окончательно отвернётся.
— Ия… — голос его сорвался, в нём не осталось ничего человеческого.
— Пусто там всё. Везде пусто. Гул один в голове.
Он медленно, с тяжёлым усилием поднялся, держась за стену.
Старая авоська валялась у его ног — пустая, с поникшими нитями.
Одна уцелевшая бутылка, которую он не заметил в темноте, лежала на боку, и луна серебрила её горлышко, делая похожей на забытый артефакт павшей цивилизации.
Из комнаты послышалось шуршание.
Бабушка Устинья явилась в проёме, опираясь на суковатую палку.
Её маленькая фигурка в старом платке на фоне лампады казалась одушевлённой иконой.
Она не смотрела на пустые бутылки. Она смотрела сквозь Арефия, прямо в ту тёмную воронку, что засасывала его дух.
— Хватит бежать, сынок, — тихо, со вкусом старой русской мудрости промолвила она.
— Ты всё дорогу ищешь, где свет поярче горит, а сам от Света в подпол прячешься. Бог ведь не в громе, Ареша. Он в тишине. И Он сейчас здесь… дышит.
Ия сделала шаг вперёд. Она взяла его руку — липкую, дрожащую — и прижала её к своему животу. Она не выбирала это действие; оно родилось из той неизбежной глубины, где молчат слова и говорит только сердце.
— Почувствуй, — прошептала она.
Арефий замер. Вся его нервная, изломанная пластика вдруг сменилась каменным оцепенением.
Его ладонь, привыкшая сжимать холодное стекло или чертёжную ручку, теперь чувствовала едва уловимую, парадоксальную пульсацию новой жизни.
Секунду. Другую. Время в тесной кухне остановилось.
Гул в ушах Арефия начал стихать, уступая место этому крошечному «тук-тук».
На его лбу проступила испарина — тектонический сдвиг в душе, тяжёлый, сокрушительный прорыв правды сквозь панцирь равнодушия. Его плечи опустились, дыхание стало ровным и глубоким.
— Ия… неужели? — он не договорил, губы его задрожали.
Он уткнулся лицом в её ладони. Кожа чувствовала тепло его слёз — горьких, смывающих накопленную за годы черноту сердца.
Ия гладила его по голове, чувствуя, как отступает холод отчуждения, как комната наполняется прозрачным, медовым светом лампады.
В углу бабушка Устинья снова зашелестела чётками. Теперь их стук звучал не как предупреждение, а как мерное биение часов Вечности.
— Денно и нощно… — прошептала она, уходя в свою тишину.
Утром город всё ещё был серым и неприютным, но на кухонном столе вместо пустых бутылок стояла банка с чистой водой.
Арефий, осунувшийся, с бледным лицом, но с твёрдостью в глазах, которую Ия не видела с тех пор, как их завод закрыли, молча чинил сломанную табуретку.
Каждое движение его рук было молитвой труда.
Они понимали — впереди не было лёгкого рая.
Девяностые всё так же щерились нищетой, зарплату всё так же могли выдать водкой или макаронами.
Но за их спинами теперь стоял не призрак нужды, а тихий шёпот старой женщины и пульс души, которая уже выбрала этот мир, чтобы прийти в него и явить Славу Божию.
Свет из окна падал косо, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В этом танце, в простом звуке молотка и в шорохе чёток заключалась Правда, которую не может объять тьма.
Автор рассказа: © Сергий Вестник
Мы часто сетуем, что любовь ушла, но на самом деле она просто засыпает в слишком тёплой и сытой тишине...
убаюканная комфортом и предсказуемостью дней.
Когда всё хорошо, мы перестаём держаться друг за друга и за Бога — зачем, если и так не падаем?
И только когда привычный мир даёт трещину, когда приходит беда, болезнь или потеря, мы вдруг хватаемся за родную Руку с той силой, с какой не держались, кажется, целую вечность.
Оказывается, любовь никуда не уходила - она дремала под спудом нашей сытости, ожидая часа пробуждения.
Потрясение - это не наказание, а та встряска, которая сбрасывает с души налёт равнодушия.
И мы с изумлением видим: Тот, Кто был рядом годы и стал почти невидим, — Он самый родной.
И от одного Его присутствия сердце снова оттаивает.
Беда — это горькое, но действенное лекарство от душевной спячки.
© Сергий Вестник
🌛✨Чтя Павла разум и Петрову твёрдость,
На проповедь пришедших от поста,
Смиряем мы наш дух и гордость,
Наполнив духом стойкости сердца.
Обед в ту пору пусть твой будет прост,
Духовной пищей разум свой наполни.
И поминай святых в Петровый пост,
О стойкости мужей святых сих помни.
✨✨✨
Мы вспомним добрые деяния,
Молитвы чистой воздаянием
Петра и Павла помянём
И мир в душе мы обретем.
Усердно будем мы поститься,
Избавив дух свой от страстей,
Во славу Господа молиться
Чтоб стать смиренней и мудрей.
✨С НАЧАЛОМ АПОСТОЛЬСКОГО ПОСТА, ПРАВОСЛАВНЫЕ!
ПОСТИМСЯ ПОСТОМ ПРИЯТНЫМ БЛАГОУГОДНЫМ ГОСПОДЕВИ. 🙏
Фильтр
загрузка
Показать ещёПравая колонка