Рассказы от Анны Медь

В субботу мы приехали на дачу раньше обычного, и я еще от калитки услышала из бани чужие голоса... – Мать, что ли, кого привела, – негромко произнес Егор. Мы переглянулись и пошли к дому. Эту баню мы с мужем делали полтора года. Егор сам клал печь, обжег руку, шрам остался, белый, похожий на запятую. Я таскала доски, придерживала венцы, по вечерам красила вагонку. Продали «копейку» Егора, я не купила себе пальто, ходила в старой куртке, мы отказались от отпуска. Зато вот баню сделали... И какая это была баня! Все соседи завидовали. *** Дверь бани была открыта. На крючках висели чужие полотенца, розовые, с кистями, пахнущие чем-то цветочным и приторным. В предбаннике сидела Жанна Аркадьевна, свекровь моя, и подруга ее Валя. Обе в простынях, обе распаренные, на столе – термос, бублики, нарезанный лимон. Жанна Аркадьевна – женщина стройная, вытянутая, с мелкой химической завивкой, подкрашенной рыжиной.

Семен сказал это буднично, со смешком... А я стояла с блюдом в руках и думала только об одном: не уронить. Но это было потом, на Новый год. А началось все раньше, осенью, с торта. *** Торт я пекла с утра. Сливочный, с прослойкой из вишни, с кремом, который надо взбивать до тех пор, пока рука не онемеет. Годовщина свадьбы – не шутка, и я достала ваниль, которую берегла для особых случаев. Семен пришел к вечеру, как обычно. Скинул ботинки у порога, прошел на кухню, сел. Руки у него большие, грубые, прокопченные от котельной, это въелось за столько лет, что уже не отмывалось. Он взял вилку, пододвинул тарелку и включил телевизор на стене. Я поставила торт на стол. Свечи не зажигала, знала, что скажет «балаган». Просто поставила и села напротив. Семен ел молча. Котлету, потом салат, потом отрезал кусок торта и прожевал, глядя в экран. Я ждала. Он взял еще кусок. – Сем, – молвила я, – ты помнишь, какой сегодня день? Он покосился на меня. – Среда, – буркнул он. – Годовщина. Он прожевал, кивнул, не отрывая глаз от экрана. – А. Ну, поздравляю. *** Вечер, что там говорить, не удался. Когда мы поели, я накрыла торт полотенцем и отнесла соседке Вале. Валя удивилась, но взяла. Она как раз хвасталась накануне сережками: муж подарил на их годовщину, заранее заказал. Я тогда отмахнулась, мол, у всех по-разному. А теперь стояла у Валиной двери и не могла вспомнить, когда Семен последний раз дарил мне что-нибудь. Вернулась домой. Семен уже лег, телевизор бубнил из спальни. – Больше напоминать не буду, – проговорила я в темноту. – Ни о чем. Он не стал мне ничего отвечать. Может, уснул. А может, просто не услышал. Какая разница. На следующий день позвонил сын Никита. Сообщил, что приедет на выходных с Дашей. Они были женаты недавно, и я все никак не могла понять, счастливы они или просто обоих все устраивает. Стол я накрыла как полагается. Семен сел во главе и расправил плечи. При сыне он всегда делался громче, увереннее, вспоминал, что он тут хозяин. Ели, разговаривали. Никита рассказывал про работу на электричке, Даша ела молча. Я принесла пирог, румяный, поднявшийся, с хрустящей корочкой. Поставила на середину стола. И тут Семен откинулся на стуле, хмыкнул и выдал: – Мать у нас только и умеет, что пироги печь. Как бабулька деревенская. Все давно на доставку перешли, а она все тесто месит. Никита тоже хмыкнул, Даша заметно смутилась. В груди у меня стало тесно, не вдохнуть до конца. Мне захотелось сесть, но я осталась стоять, ноги не слушались, хотя со стороны, наверное, казалось, что я просто задумалась. – Этими пирогами, между прочим, я заработала нам на новый холодильник, – заметила я и удивилась, как спокойно это прозвучало. – И много еще на что. Семен отмахнулся. – Да ладно тебе, шучу я. – А я не шучу. Он посмотрел на меня, потом пожал плечами, потянулся за пирогом и сменил тему на футбол. Никита подхватил, Даша все так же молчала. Посуду мы мыли вдвоем с Дашей. И вдруг она тихо, не поворачиваясь, проговорила: – Никита тоже так начинал. Пришлось ставить на место, вроде бы понял. Я промолчала. Что и говорить, подумать было о чем. В ту ночь я лежала и смотрела на спящего Семена. Он лежал на спине, рот приоткрыт, руки поверх одеяла, грубые, темные, знакомые до последней трещины на коже. Я подумала, а может, он живет со мной только по привычке? Может, я для него давно не жена, а так, кто-то вроде прислуги – постирать, приготовить, накрыть на стол? Мысль была неприятная. Я перевернулась на другой бок и заставила себя думать о заказе на завтра. *** На Новый год мы позвали Никиту с Дашей и соседей, Валю с мужем. Я готовила с самого утра накануне и до позднего вечера. «Оливье», холодец, заливное, мясо в духовке, а главное – торт, многослойный, с безе и ягодами. Стол вышел такой, что Валя так и ахнула. Семен открыл шампанское, разливал, шутил. Ему нравилось играть роль хозяина, когда у него были зрители. Без зрителей он предпочитал телевизор.

В дверь звонили коротко, рывками: тот, кто стоял за дверью, до кнопки доставал только в прыжке... Я поплелась к двери. Три месяца никому не открывала, никого видеть не хотела, а вот Сережке открываю. Скоро мы сидели во дворе на лавке у второго подъезда, Сережка лениво пинал камешек, пес Барсик лежал рядом с ним в тени и во сне перебирал лапами. Сережке теперь шесть. Осенью в школу, и он уже сообщил мне, что рюкзак у него будет с собакой, потому что рюкзаки с машинками – для маленьких. И я подумала: еще несколько месяцев назад я бы не поверила, что я вообще выйду из подъезда. *** Расскажу все по порядку, не для жалости, упаси бог. Просто надоело называть то, что со мной было, «трудным периодом». Это было страшное горе, пора это признать. С Сашей мы прожили двадцать три года, а на двадцать четвертый он ушел к коллеге моложе меня на одиннадцать лет. Извинился вроде как: - Ты пойми, это же настоящая любовь... – начал и не закончил. Он вообще редко заканчивал фразы, мой бывший муж. У меня даже появилась привычка договаривать за него, но в тот вечер я не знала, что сказать. Пока он собирал сумку, я стояла на кухне и считала магниты на холодильнике. Восемь штук. Анапа, Псков, два одинаковых из Кисловодска. Я даже не повернулась, когда за мужем закрылась дверь. А потом я легла. Не фигурально, а буквально. Детей у нас не случилось, и некому было удержать меня от падения в черное отчаяние. Из цветочного павильона у рынка, где я отработала одиннадцать лет, уволилась через неделю. Хозяйка повздыхала, сунула мне коробку конфет и велела: - Отлежишься – приходи. И я кивнула. Я тогда на все кивала, хотя даже не слышала, что мне говорят. Три месяца уложились в один день, серый и длинный. Я перестала отличать вторник от субботы. Еду заказывала к двери и ждала в прихожей, пока курьер протопает вниз, и только тогда открывала. Спала до обеда, потому что засыпала под утро. Голову мыла, когда вспоминала, а вспоминала редко. Мать звонила по воскресеньям, и я бодро врала ей, что все хорошо, что записалась в бассейн. В какой бассейн, господи. Да я до мусоропровода не доходила, пакеты копились на балконе. В квартире завелся запах лежалого жилья, как в купе, где долго ехали и не открывали окно. Сама я его не чувствовала. Почувствовала позже, когда впервые распахнула обе створки разом. На подоконнике стояли мои орхидеи, пять горшков. И я, флорист с одиннадцатилетним стажем, смотрела, как они засыхают, и не поливала. Кстати, вот это и было самое честное в моей тогдашней жизни: хоть кто-то не притворялся, что все в порядке. *** Звонок раздался в конце апреля, в четверг. Помню, что в четверг, потому что по четвергам приезжала доставка, и в тот день курьер уже приходил. Звонили коротко, с паузами, и еще в дверь что-то скреблось. Я подошла на цыпочках, глянула в глазок. На площадке стоял сосед с третьего этажа: мальчишка лет пяти, я его встречала раньше, до всего. Очки в толстой оправе сидят на носу криво, наверное, потому что он подпрыгивал: дотягивался до кнопки, коротко нажимал, падал и снова подпрыгивал. Я открыла.

Юлька позвонила в четверг, а голос у нее был такой, будто ей предложили роль в кино... – Мам, я жениха привезу! Накрой на троих, свари пельмени, ну или что там у тебя есть! У меня была пачка пельменей в морозилке, банка маринованных огурцов, полбатона и свежая петрушка. Впрочем, какая разница, что у меня было. Юлька собиралась познакомить меня со своим кавалером, вот что было главным. Я работала в тот день допоздна, составляла букеты на юбилей какой-то фирмы, розы, хризантемы, тяжелые георгины в мокрой бумаге. Магазинчик у меня маленький на углу, между аптекой и ломбардом. Ничего особенного. Я его открыла сама, когда Юльке было лет шесть, и до сих пор им горжусь, хотя вслух этого, конечно, не скажу. Они приехали на следующий день к восьми. Юлька влетела первой, сияющая, в новой блузке, которую я раньше не видела. А за ней вошел он. Высокий, сильный, шелковый платок на шее, нелепый, но дорогой. Он улыбнулся мне: – Здравствуйте, очень рад. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Я знала этого человека, это был Степан. *** Конечно, он изменился. Заматерел, залысины появились. Но взгляд был тот же, голос был тот же. Лицо его, когда-то смазливое до невозможности, стало мужественнее, четче, улыбка, разумеется, тоже была на месте. Юлька что-то щебетала про то, как они познакомились, как он подарил ей цветы – «мам, представляешь, целую охапку пионов!» А я кивала, резала хлеб на доске и старалась не смотреть ему в лицо. Руки работали сами: хлеб, масло, огурцы на тарелку, пельмени в кастрюлю. Голова была пустая и звонкая, как будто все вынули из нее разом.

Елена стояла у тяжелой подъездной двери сталинки на Соколе, переминаясь с ноги на ногу... Новые сапоги, купленные на прошлой неделе на распродаже, еще не разносились, правый немилосердно натирал пятку. На третьем этаже в окне с облупившейся рамой горел свет. Желтый, тусклый прямоугольник, за ним наверняка все тот же абажур, который они купили в первый год после свадьбы. Это был ее бывший дом. Ее Сережа. Бывший муж. Человек, которого она два года назад оставила, вытащив в коридор два бордовых чемодана на колесиках и вызвав такси до съемной квартиры Вадима. С Вадимом все закончилось быстро и некрасиво. Вместо обещанных поездок на море и долгих разговоров при свечах начались придирки к чекам из «Пятерочки». Вадим дотошно высчитывал, сколько она потратила на стиральный порошок, часами торчал в ванной, укладывая бороду специальным воском. И брезгливо морщился, если Елена просила помочь с уборкой. Три месяца назад он молча выставил ее сумки в коридор, заявив, что ему «нужно пространство для роста». А Сережа позвонил сам три недели назад. В трубке что-то шуршало, на заднем фоне гудели машины. Он долго молчал, потом прокашлялся и сказал хрипло: – Лена... Антошка спрашивал вчера про тебя. Да и я. Может... чай попьем? Семья же... вроде как. И вот она приехала. В голове был заготовлен текст про то, как она все осознала, как готова печь его любимые блины с мясом и заново клеить обои в коридоре. Но ладони почему-то вспотели, а под ложечкой противно сосало, пока она тянула на себя тугую подъездную дверь с заедающим домофоном. *** Елена зашла в кабину лифта. Панель с прожженными кнопками привычно лязгнула, потянуло застарелым запахом мусоропровода и хлорки. Тринадцать лет она ездила в этом лифте. Раньше ее раздражали эти исчирканные маркером стены, Сережины растянутые на коленях домашние штаны и его привычка хлюпать чаем. Теперь она готова была отдать что угодно, лишь бы снова услышать этот хлюпающий звук. Она поправила воротник пальто, стряхнула с рукава невидимую пылинку и нажала на звонок. Кнопка чуть заела – как всегда. За дверью скрипнул паркет. Кто-то подошел, щелкнул замком, сначала верхним, потом нижним. Дверь отворилась. На пороге стояла женщина.

Слово «балласт» Ирина слышала дважды в жизни... Первый раз – на уроке физики, давным-давно, когда еще носила косу и верила, что у нее все впереди. Второй – от нового начальника, когда он обозвал ее так при всем отделе. Она тогда как раз держала кисть, с которой не расставалась уже столько лет, ручка отполировалась до блеска. Рука привычно лежала на подставке, а перед ней стоял бокал с незаконченной росписью: переход от кобальта к золоту, «павлиний глаз» – фирменный прием, которому Ирину научила старая мастерица Вера Тихоновна еще при прежнем директоре. На их стекольном заводе эту технику когда-то знали три мастерицы. Теперь оставалась одна Ирина. Эдуард Валерьевич появился осенью, перевели откуда-то из области, с задачей «вывести цех на новый уровень». Узкий в плечах, подвижный, в пиджаке поверх футболки, из тех молодых управленцев, которые заходят в кабинет – и в нем сразу становится тесно от их кипучей энергии. Густые темные волосы он укладывал гелем так старательно, что ни один волос не смел шевельнуться. И еще щурился, когда говорил, будто прицеливался. На первой же планерке он вывел на экран таблицу. Столбцы, строчки, цветные полоски: зеленые у тех, кто работает быстрее, красные у тех, кто медленнее. Ирина не видела цифр со своего места, но красную полоску напротив своей фамилии разглядела сразу. – Я посмотрел показатели, – Эдуард обвел комнату взглядом, щурясь привычно. – Есть люди, которые тянут, а есть те, кто тормозит. А балласт не тащим – сбрасываем. Он не назвал имени, не посмотрел прямо на нее. Но посмотрели все остальные: и Инна с первого ряда, и Агата, сидящая у окна, и даже Тоня-операторша, которая на совещаниях обычно вязала под столом. - Я все переделаю, – закончил Эдуард. – Избавлюсь от балласта. *** Ирина губы сжала. Фартук, заляпанный так, что по пятнам можно было прочитать историю всех последних заказов, комком лежал на коленях, и она мяла его край, не замечая.

В прихожей у Нины Павловны неизменно пахло мастикой для паркета и хозяйственным мылом... желтоватые куски которого она по старой привычке раскладывала на полках с постельным бельем. Никаких полуфабрикатов в ее морозилке сроду не водилось, пельмени она лепила вручную по субботам, а пыль вытирала дважды в день. Нине Павловне шел шестьдесят восьмой год, она до сих пор закрашивала седину хной с басмой. Носила ортопедические тапочки на пробковой подошве и плотно застегивала домашние платья на все пуговицы под самое горло. Когда-то давно, в юности, она вывела для себя правило: если вещи лежат ровно, то и жизнь не пойдет под откос. Ее мать, шумная, вечно куда-то спешащая женщина с неаккуратно накрашенными губами, оставила после себя только стопку неоплаченных квитанций за телефон да пустые жестяные банки из-под монпансье. Нина тогда вымыла полы в опустевшей квартире с хлоркой. И с тех пор мыла их так каждый раз, когда сердце начинало биться не в такт или когда по телевизору передавали плохие новости. Одиннадцатилетняя внучка Лера, приехавшая на три недели в июне, в этот выверенный годами график не вписывалась совершенно. Девочка вечно сутулилась, забывала закручивать колпачок на тюбике с зубной пастой «Лесной бальзам». А ее кеды всегда валялись в коридоре внахлест, вместо того чтобы стоять на специальном резиновом коврике. – Лера, – Нина Павловна стояла у полированной немецкой стенки «Хельга». В правой руке она сжимала желтую салфетку из микрофибры. Она не повышала голос, но сустав на ее большом пальце побелел от напряжения. – Подойди. Лера, путаясь ногами в слишком длинных домашних штанах в клеточку, шаркнула по коридору и остановилась в метре от бабушки. – Я просила вытереть пыль до завтрака. Ты сказала, что вытерла. – Я вытерла, – глухо сказала девочка, глядя на свои носки. – А это, позволь спросить, что? – Нина Павловна ткнула сухим пальцем с ровно подпиленным ногтем под фарфоровую статуэтку балерины с отбитым пальцем. – Ты ее вообще поднимала? Под ней серым налетом пыль. По верхам смахнула, а в углах хоть картошку сажай. Чашки в твоей комнате вечно с коричневыми ободками от заварки. Ты чего молчишь? Кому я это все говорю? Лера принялась ковырять заусенец на указательном пальце. Тонкая кожица оторвалась, выступила крошечная капелька крови. Девочка быстро сунула палец в рот, продолжая рассматривать геометрические узоры на старом туркменском ковре. На кухне в это время тихо, с нарастающим шипением закипал старый металлический чайник. Марина, старшая дочь Нины, сорока двух лет, поспешно сняла его с газовой конфорки. Она приехала в пятницу вечером на своей кредитной «Киа», привезла большой пакет дорогих фермерских сыров, которые мать все равно не ела, предпочитая обычный «Российский». Марина поправила на талии пояс шелкового халата, скользкого, вечно развязывающегося, купленного зачем-то на зимней распродаже в торговом центре, и переступила с ноги на ногу. Она смотрела, как в чашке медленно растворяются гранулы «Нескафе». – Мам, ну чего ты завелась? – сказала Марина, опираясь плечом о дверной косяк. Голос у нее был монотонный, утренний, слегка охрипший со сна. – Ну не вытерла и не вытерла. Мелочи жизни. Мы тоже с Игорем по субботам этот паркет натирали, пока поясница не отвалится. Нормально все. Привыкнет. Нина Павловна плотнее сжала тонкие губы. Мариночка, конечно, заступается, играет в добрую тетю. Но Мариночка сама работает заместителем начальника отдела в банке, у нее ипотека выплачена на пять лет раньше срока, в машине всегда пахнет новым пластиком и дорогим парфюмом. Без ежедневного труда и железной дисциплины такого не бывает. В прихожей лязгнул замок. Тяжелая металлическая дверь приоткрылась, зацепив нижним краем резиновый коврик. Дед Володя, грузно оседая на пуфик, стянул с ног стоптанные кожаные сандалии. У него давно началась одышка, и сейчас он громко хрипел, вытирая клетчатым носовым платком блестящий от пота лоб. От него густо пахло табаком «Ява» и валидолом, таблетку которого он всегда держал под языком, когда ходил в горку от магазина. В правой руке он крепко сжимал скомканный белый полиэтиленовый пакет из супермаркета. На дне пакета проступало влажное, темнеющее пятно. Услышав из гостиной монотонный, пилящий голос жены, Володя быстро сунул пакет в морозильную камеру старенького, дребезжащего «Атланта». Захлопнул дверцу и долго, тщательно мыл руки под кухонным краном. Он смотрел, как мыльная пена смывает в сток уличную пыль, затем вытер руки о жесткое вафельное полотенце с петухами и шагнул в гостиную. Нина Павловна как раз заставляла Леру поднять ту балерину. – Ставь ровно. По центру кружевной салфетки. Господи, глаза бы мои на это не смотрели! Все из рук валится. Володя прошел к обеденному столу в гостиной. На нем лежала свежая программа телепередач, выровненная строго параллельно краю столешницы. Володя тяжело оперся пальцами о стол. Накрахмаленная до хруста скатерть под его руками чуть сдвинулась, образовав некрасивую складку. – Хватит, – сказал он. У него першило в горле от курева, он глухо откашлялся в кулак и повторил, глядя не на жену, а на отбитый палец фарфоровой статуэтки: – Хватит гудеть, Нина. Всю плешь проела. Выходной день.

Свекровь позвонила в пятницу, и голос у нее был такой радостный, что я сразу напряглась... Лидия Аркадьевна всегда радовалась, когда ей от нас что-то требовалось, а требовалось постоянно. – Аллочка, – начала она, – приезжайте завтра. Забор у калитки совсем поплыл, и яблони надо обработать, пока не поздно. Я посмотрела на свои рабочие ботинки у порога. Третья пара за эти годы, со стертой подошвой и землей, въевшейся в швы так, что никакая щетка не брала. С тех пор как мы с Борисом переехали в Электросталь, каждые выходные, каждый отпуск, каждый праздник мы тащились на дачу свекрови. Дочка пошла в школу, а мы все ездили. Дочка перешла в старшие классы, а мы все ездили. Яблони, которые я сажала тонкими прутиками, давно уже давали урожай ведрами, а Лидия Аркадьевна все так же звонила по пятницам, и голос у нее все так же подрагивал от нетерпения. Вообще, у Лидии Аркадьевны была еще дочь Виктория. Приземистая, ладная, с аккуратным каре и дорогими часами на запястье. Виктория на дачу приезжала ровно один раз на шашлыки. Через час уехала и сказала: – Пыльно тут у вас, мам. Часы ей мать подарила. А мне за все эти годы ни разу даже «спасибо» не сказала… *** В тот приезд Лидия Аркадьевна встретила нас во дворе, руки в боки, в своих вечных джинсах с потертостями и с рыжими кудряшками, подкрашенными так ярко, что казалось, будто голова у нее горит. – Ну, наконец-то, – улыбнулась она. – Я тут всю неделю одна, а грядки стоят как попало. Ты в прошлый раз клубнику криво посадила, а мне теперь все переделывай. Я присела на корточки и посмотрела на грядку. Клубника сидела как по линейке. – Лидия Аркадьевна, я по шнурку сажала, – проговорила я. – Тут все ровно. – Ровно ей, – буркнула свекровь. – Ты бы лучше забором занялась, а не спорила. Боря, ну что стоишь? Неси инструмент. Борис пошел за инструментом. Мы с ним провели на этом участке, наверное, тысячу выходных. Перекопали огород столько раз, что я узнавала каждый камень в земле. Покрасили забор, побелили деревья, построили баню. Саженцы я покупала на наши семейные деньги: смородина, крыжовник, малина, три сорта яблонь. Каждый куст помню по имени, если можно так сказать. – Криво, – повторила свекровь, проходя мимо грядки. – И вот еще, все нормальные люди мульчу кладут, а ты... Я выпрямилась, отряхнула колени. – Я сажала эти кусты, Лидия Аркадьевна. Я знаю, как за ними ухаживать. Я сделаю по-своему. Свекровь замолчала, но не от того, что согласилась, конечно. Просто не ожидала, что я буду возражать. Развернулась и ушла в дом. Вечером, когда мы с Борисом собирались домой, я услышала, как соседка Тамара за забором говорит мужу: – Спасибо тебе, Коль, за калитку. Красота какая. Муж весело отозвался, тут же пошутил, оба засмеялись, а я уныло подумала: «А мне-то когда так скажут?» И тут же одернула себя, негоже ждать благодарности за безвозмездную помощь. На обратном пути Борис крутил руль и не разговаривал, а я листала телефон: фотографии дачи, сезон за сезоном. Грядки, рассада, первые помидоры, забор до покраски и после, яблони в цвету. Целая галерея фоток чужого участка, на который мы ездили как на работу. Уже дома свекровь позвонила Борису снова. А он потом передал мне, что в следующие выходные надо приехать обязательно, дел по горло, надо теплицу чинить. *** Через месяц Лидия Аркадьевна устроила обед для соседей – Тамары с мужем и еще для одной пары с дальнего конца улицы. Борис жарил мясо, я резала салаты, свекровь сидела во главе стола и распоряжалась. – Я, конечно, уже не молодая, – говорила она. – Но все тяну, все тяну. Участок – это ж сколько работы, вы сами знаете. А молодые приедут, пожарят шашлыки, да и обратно. Тамара посмотрела на меня, потом на грядки, ровные, ухоженные, с подвязанными помидорами. – Ну, молодые тоже помогают, наверное, – заметила она осторожно. – Помогают, – отмахнулась Лидия Аркадьевна. – Когда попросишь. А сами разве додумаются? Борис перевернул мясо на решетке. Я поставила миску с салатом на стол и негромко молвила: – В этом сезоне я перекопала весь огород, посадила рассаду, подвязала помидоры, побелила деревья, покрасила забор у дороги и заменила три штакетины сзади. Борис починил крышу сарая и перебрал проводку в доме.

Лилия позвонила в среду в обед... – Оксана Дмитриевна, нам нужна ваша помощь, – произнесла она вежливо. – Я выхожу на новую работу, а няня уволилась. Посидите с мальчиками пару недель? Мальчиками она назвала моих внуков, которых я видела только на фотографиях. Глеб присылал о праздникам: вот Тема на горке, вот Семка с мячом. Я увеличивала снимки и разглядывала, пока экран не гас. Конечно, я согласилась. Сын и невестка были довольны. *** Я приехала к ним с чемоданом и пакетом пирогов. Я, видите ли, пекарь, а без гостинца ехать к четырехлетке и к трехлетке как-то негоже.

Колькин мотоцикл стоял во дворе как памятник, натертый тряпочкой до блеска... А забор рядом покосился так, что курица могла через него перешагнуть. Я на этот мотоцикл каждое утро смотрела, когда шла на работу. В этом был весь мой муж: авантюрист, любитель удовольствий. Я из-за этого в него и влюбилась, Колька тогда был с ямочками на щеках, кудрявый, с гитарой. Вся деревня на него заглядывалась, а он за мной ухаживал. У меня ведь и другой кавалер был, Ваня, приходил стоял у калитки с веткой черемухи, мял ее в руках и никак не мог слово вымолвить. Я тогда думала: нет, тихоня мне ник чему, хочу красивого и дерзкого. Ну вот и получила, что хотела, не разглядела за красотой пустоты. Колька всегда тратил деньги на всякие хотелки, а на нужное никогда не оставалось. *** В тот день я с утра вишню собрала. Ягоды уродились темные, налитые, сок сквозь кожицу так и норовил брызнуть. Я их перебирала, косточки выковыривала шпилькой, сахар сыпала – последний, купила на те копейки, что наскребла. Потом варила варенье на медленном огне, помешивала деревянной ложкой. К обеду кухня пахла, как большой сдобный пирог. Колька пришел, когда я уже варенье по банкам разливала. Заглянул в таз, зачерпнул пальцем, скривился, будто я ему отравы подсунула. – Это что за кислятина? – сказал громко, вытирая руку о штаны. – На кой мне твое варенье? Мяса лучше б сготовила. Я промолчала, продолжала разливать. А он взял и смахнул таз со стола – просто, одним движением. Варенье растеклось по полу темной лужей, забрызгало занавеску, мои ноги. Горячее. Колька уже шел к двери и бросил через плечо: – Делом займись. Я стояла над этой лужей. Целый день, с самого утра я трудилась: всю вишню с дерева обобрала, весь сахар до последней ложки извела, и все это превратилось в мусор. Я присела на корточки, стала собирать варенье тряпкой. Колени ныли, пальцы скользили по мокрому полу, а внутри было пусто – так бывает, когда по одному месту бьют столько раз, что оно теряет чувствительность. Вечером Колька сунулся на кухню за ужином. Я сказала, не поворачиваясь от плиты: – Сам себе сготовишь. Ужина сегодня нет. Он буркнул про «бабьи капризы» и ушел к соседу. А я села на табуретку и долго смотрела на особо крупное пятно от варенья, которое не оттиралось. Вспомнила: Колька ведь еще и Ивану должен денег за запчасти к мотоциклу, который ему втемяшилось купить. Я на сахар-то еле денег нашла, а долг с чего отдавать? «А Ваня бы так не сделал», – мелькнуло вдруг. Я одернула себя: поздно. Выбрала мужика – живи с ним. *** Деньги на самом деле у меня были, я их копила с зимы. Откладывала от каждой сдачи молока, по рублику, в наволочку прятала, а ее в шкаф. К лету набралось на зимние сапоги, а то мои совсем расклеились, подошву клеем приходилось клеить. А тут хоть куплю в несезон приличную обувь, пока она дешевая. Так я думала. Колька нашел мою заначку. Пришла я с работу: шкаф нараспашку, наволочка скомкана и выброшена. А на крыльце лежали новые рыбацкие снасти: блесны, катушка, леска в упаковке.