(Не)критично ✦ Искусство и культура

Одна из самых знаменитых серий в истории живописи часто называется неправильно — и никто особенно не торопится это исправлять. Почти полтора века искусствоведы, аукционисты и все, кто хоть раз замирал перед импрессионистским полотном, нередко произносили с придыханием: «Стога сена» Клода Моне. Более тридцати картин, сотни миллионов на торгах, диссертации и монографии — и все это время на полотнах было не сено. А пшеница. Или ячмень. Или овес — исследователи до сих пор деликатно расходятся во мнениях, что само по себе красноречиво. Нормандские крестьяне складывали снопы зерновых в высокие конические скирды с соломенными крышами: нужно было уберечь урожай до обмолота. Сено так не хранят — его незачем защищать от мышей и сырости с подобной архитектурной тщательностью. Любой агроном объяснил бы это еще в 1891 году. Но между агрономами и искусствоведами исторически сложились отношения взаимного невнимания. А между тем разница не пустяковая. Сено — корм для скота, утилитарная заготовка. Зерн

Выставка в Инженерном корпусе задает очень интересный вопрос. Если вы думаете, что история частного коллекционирования в России начинается с Павла Третьякова – выставка в Инженерном корпусе деликатно исправляет эту неточность. «Предшественники Павла Третьякова: Фёдор Прянишников и Козьма Солдатёнков» – проект, у которого серьезная кураторская задумка: показать, что собирательство русского искусства существовало до Третьякова, и существовало с размахом. О меценатах, которые появились после него, написаны хорошие книги. А вот что происходило до – тема, которая почти не поднималась в публичном выставочном пространстве. До сих пор. Главные герои – два человека с совершенно разными биографиями и одной страстью. Фёдор Иванович Прянишников – петербургский чиновник высочайшего ранга, тайный советник, начальник Почтового департамента, масон и при всем этом – тонкий собиратель живописи. Козьма Терентьевич Солдатёнков — московский купец-старообрядец, один из богатейших людей своего времени, издат

Роден создал «Поцелуй» – одну из самых нежных скульптур в истории. Одновременно он годами использовал труд Камиллы Клодель, своей ученицы и возлюбленной, приписывал себе ее идеи, отказывался жениться и в итоге бросил. Камилла закончила жизнь в психиатрической лечебнице, куда ее сдала собственная семья. Роден к тому времени был признан национальным достоянием Франции. История неприятная. И она немедленно ставит вопрос, который искусствознание предпочитало долгое время не замечать: а что нам делать с автором, если автор – человек с весьма специфической биографией? Список длинный. Пикассо – безусловный реформатор живописи и одновременно человек, чье отношение к женщинам из ближайшего окружения биографы описывают как последовательное разрушительное. Караваджо в 1606 году убил человека в уличной стычке и провел остаток жизни в бегах – именно тогда, кстати, написав несколько своих лучших работ. Пример, который примирить с романтическим образом художника особенно затруднительно. Айвазовский –

Именно такой последовательностью событий объясняется то, почему один из главных шедевров Музея Израиля сейчас находится в реставрационной лаборатории, а не в экспозиции. Думаю, шишки теперь будут вызывать напряг у музейщиков. В Иерусалиме шестилетний посетитель повредил «Замок в Пиренеях» Рене Магритта – один из самых узнаваемых шедевров позднего сюрреализма. Мальчик принес в зал сосновую шишку из музейного сада и проткнул ею холст; картину сняли с экспозиции и отправили в реставрационную лабораторию. Магритт написал это полотно в 1959 году по заказу своего друга – нью-йоркского юриста, поэта и, судя по переписке, человека с воображением – Гарри Торчинера. Торчинер хотел закрыть некрасивый вид из окна его офиса. Магритт предложил ему парящую в воздухе скалу с замком на вершине. В 1985 году Торчинер подарил картину Музею Израиля, где она стала одним из центральных экспонатов коллекции западного искусства. В 2022 году музей выстроил вокруг нее целую выставку – «Парить с Магриттом»: переп

О дружбе Эдгара Дега и Мэри Кэссетт – и о том, что бывает, когда мизогин встречает женщину-гения. Эдгар Дега был убежден, что женщины не понимают стиля. Он придерживался этого взгляда последовательно и публично – примерно с тем же упорством, с каким коллекционировал японские гравюры и избегал женитьбы. И все же именно он, увидев однажды работы незнакомой художницы, воскликнул: «Ни одна женщина не имеет права так рисовать!» Для Дега это была высшая похвала. Для нас – хорошее начало истории. Художницей была Мэри Кэссетт – американка из Пенсильвании, осевшая в Париже с твердым намерением писать так, как велит ей собственный глаз, а не как предписывают академические жюри. В 1877 году Дега пришел в ее студию на Монмартре и пригласил участвовать в выставках импрессионистов. Кэссетт согласилась немедленно: «Наконец-то я могла работать совершенно свободно». Дега, надо думать, тоже был доволен – хотя едва ли признался бы в этом вслух. Их дружба не вписывалась ни в один удобный сюжет. Кэссетт бы

Или фрипорт. Это специальная таможенная зона – как правило, при крупном аэропорту или в портовом городе, – где произведения искусства хранятся в состоянии вечного транзита. Формально они «нигде»: не в стране ввоза, не в стране вывоза, не облагаются налогами, не проходят таможню. Просто висят в темноте климатизированного склада и ждут. При этом снаружи фрипорты выглядят почти нарочито неприметно. Обычная портовая или аэропортовая застройка: серые коробки, нейтральные фасады, никакой архитектурной патетики – глаз скользит и не за что зацепиться. Это максимально обезличенное пространство, которое делает все, чтобы вы его не запомнили. Тем интереснее осознавать, что за этими скучными стенами тихо лежит частный «второй Эрмитаж» – только без экскурсий и режима работы. Женевский фрипорт хранит, по разным оценкам, до миллиона предметов искусства общей стоимостью около 100 миллиардов долларов. Для сравнения: коллекция Эрмитажа – одного из крупнейших музеев мира – насчитывает чуть более трех мил

В этом будущем песни группы Lumen звучат непривычно остро и неожиданно по‑новому. Июнь начался так, будто кто-то выставил темп на максимум и забыл нажать паузу. Фоново, разумеется, продолжается большой разговор об искусственном интеллекте – тревожный, восторженный, усталый, в зависимости от того, кого и когда этим вопросом настигнуть. И вот в этой атмосфере всеобщей озабоченности алгоритмами я наткнулась на мюзикл, который, кажется, был написан прямо про наш июнь. Называется «Структура» по песням группы Lumen. Пройти мимо было невозможно. Действие разворачивается в 2070 году. После глобального кризиса искусственный интеллект выстроил идеальный, стерильный мир – без искусства, без спонтанных эмоций, без творческих амбиций. Этот мир называет себя Структурой, и в двадцать лет каждый гражданин проходит соответствующую «обработку»: становится более приемлемым, менее лишним. Параллели с Оруэллом, Замятиным и «Матрицей» встроены в визуальный код спектакля совершенно осознанно – авторы явно чи

Как картина русского художника разозлила министра транспорта. Замысел «Бурлаков» родился не на Волге. В конце 1860‑х Репин с товарищами сплавлялся на пароходе по Неве, в сторону Усть‑Ижоры, – вокруг чинная публика, офицеры в мундирах, дамы в шляпках. И вдруг на том же берегу появляются они: оборванные мужчины, впряженные в лямку, как рабочий скот. Контраст был настолько разительным, что художник, по сути, вышел из этого рейса уже с новой картиной в голове. Чтобы не остаться на уровне «видения из окна парохода», Репин отправился на Волгу. Жил в Ширяево, знакомился с бурлаками лично, зарисовывал лица. Главного героя – бывшего солдата Канина – называл «богатырем» и писал с нескрываемым восхищением. Концепция была серьезной: не обличить, а показать – тяжесть доли и достоинство людей, ее несущих. Посмотрите на пароход в правом углу полотна: Репин поставил его туда намеренно. Перед нами не просто волжский берег – это два времени в одном кадре, причем бурлаки в нем отнюдь не проигрывают. Дост

Книга, которую я «читала» в школе – и наконец прочла. День русского языка мы обычно отмечаем Пушкиным – и совершенно справедливо. Но сегодня я хочу рассказать о другом тексте и о том, как одна и та же книга может оказаться совершенно разной в зависимости от того, в какой период жизни и зачем мы ее открываем. Есть книги, которые читаешь в школе и честно «отрабатываешь» их на экзамене. И некоторые из этих книг ты перечитываешь позже и понимаешь, что первый раз, в общем-то, не читал вовсе. «Мастер и Маргарита» для меня – из второй категории, хотя формально мы познакомились еще в одиннадцатом классе. Тогда роман меня, что называется, задел. Во-первых, самим фактом своего существования: дьявол с экзотической свитой гастролирует по Москве 1930-х – это было неожиданно для текста из школьной программы. Во-вторых, притчевым характером повествования, библейскими диалогами и сквозной темой художника и цены его творчества – темой, которая мне тогда была очень близка. Но признаться честно: по-насто

В истории искусства один и тот же синий цвет может вести себя по-разному: то он оказывается предметом чистого зрительного восторга, то внезапно превращается в пункт договора и в строку расходов. Есть документы, которые моментально избавляют от наивной мысли, будто история искусства состоит исключительно из вдохновения, благочестия и красиво развевающихся складок. В 1408 году Герардо Старнина решил написать в церкви Санто-Стефано в Эмполи цикл фресок о житии Девы Марии (ныне утраченный). И договор, как это нередко бывало, оказался с удивительным количеством «мелкого шрифта»: для изображения Богоматери надлежало использовать ультрамарин по два флорина за унцию, а для остальных элементов синий краску подешевле — по одному флорину. И вот тут начинается самое интересное. Один и тот же синий цвет в искусстве может быть либо предметом формально-стилистического анализа, либо фактом социальной истории. В первом случае мы говорим о том, как цвет работает внутри изображения: как он выделяет фигур