Флобериум

Бар «У Джонни» провонял прокисшим пивом и безысходностью. Он лежал в тесной, тусклой миске, среди таких же, как он, скользких от масла и соли, предназначенных на убой. Их, как патроны, пересылали из мешка в эту братскую могилу. Шершавые пальцы пьянчуг, не глядя, хватали горсть за горстью и отправляли в бездну. Это был конвейер смерти, и он был его частью. Он был Арахис. Просто Арахис. Без пасты, без глазури, без сладкой судьбы в нуге. Его жизнь — это глухой стук о стенки миски, когда очередной забулдыга хлопал кулаком по стойке, и его подбрасывало в воздух. В эти мгновения перед ним мелькал зал: клубы сизого дыма, мутные глаза, ряд бутылок, похожих на небоскребы из янтаря. Сегодня его должны были съесть. Джонни, бармен с лицом из мятой фольги, уже потянулся к миске. Арахис сжался. Вся его жизнь, от влажной земли до раскалённой печи, промелькнула перед ним. Но вместо привычной хватки, случилось невероятное. Джонни, матерясь, отвлёкся на разбитую кружку, и его рука, задев миску, опрокину

К нему меня прикрепили на втором году ординатуры. На кафедре говорили: повезёт — будешь у Дианова. Не повезёт — тоже будешь у Дианова, и узнаешь, что это значит. В первый день я просидел у него в кабинете час, прежде чем он сказал хоть слово. Он щёлкал орехи. На столе стояла стеклянная миска, рядом — щипцы и стеклянная баночка. Он раскалывал скорлупу одним движением, выковыривал ядро, отделял горькую перегородку и складывал её в баночку. Перегородок там было много. Пальцы у него были тёмные, с желтоватыми пятнами в основании ногтей. Над столом висела старая фотография: мужчина в фуражке на фоне моря — Феодосия, тридцатые. — На даче? — спросил я, чтобы что-то сказать. — Настойка, — ответил он, не поднимая глаз. — Щитовидка, сосуды, нервы. Лечит. Через неделю я понял, чем он лечит на самом деле. К нему приходила женщина — тревожное расстройство, четыре года в терапии, у трёх специалистов до него ничего не получалось. Он выслушал её десять минут и сказал: «Вы не больны. Вы просто не любит

Первым в моей первой собственной квартире стал Алексей Второй. Мне вдруг ни с того ни с сего захотелось сделать что-то хорошее. Совершить благородный поступок, например, приютить бездомную кошечку. Первый кандидат на благое дело – уличный кот, питавшийся объедками возле художественной школы, в которой я занималась по выходным, отказался добровольно идти в руки. Я долго и безуспешно гонялась за ним с переноской, но у кота были свои планы на жизнь. Мой порыв он не оценил. Руки потом пришлось отмачивать в хлоргексидине и мазать йодом. Вскоре после этого мне предложили приютить другого кота – рыжего подростка трудной судьбы. Его в младенчестве подобрали на помойке, подлечили, откормили, но тут случилась беда – у хозяйки обнаружилась аллергия. Так мне рассказали, и я, следуя порыву, вызвалась помочь. В тот момент я еще не знала, что аллергия самый удобный предлог, чтобы передарить проблемное животное. Не знала и того, что котенок до меня сменил три приемные семьи. Чуть позже вы поймете поче

Вообще, эта история про Подмосковье глазами лимитчика. Но на литературных курсах говорили, что название должно быть продающим, поэтому я надеюсь, что вы дочитаете до того места, где про трусы. Исключительно для подтверждения теории продающих названий. Я живу в Подмосковье. В шести километрах от МКАД. Мама гордится, что старшая дочь устроилась в Москве. Для пермских моих знакомых Москва, Подмосковье – одна фигня. Это, типа, (тут рефреном звучит голос моего литагента: «Олеся, без «типа») круто! На самом же деле — разница колоссальная. В Москве красиво и удобно, и ты видишь, куда уходят твои налоги. Мои налоги уходят именно в Москву, потому что я, как и большинство подмосквичей, тут работаю. Такое явление называется модным словом «маятниковая миграция». Это когда на работу ты ездишь в Москву, а мыться и спать – в Подмосковье. И половину жизни проводишь в дороге. Мой дом – типичная подмосковная новостройка. У конечной станции метро стоит километровая очередь на маршрутку, которая едет в ле

Минувший день провела в океанариуме на ВДНХ. С сестрой и племянником. Они потом собрались на водное шоу, а я домой. Презентовала ребенку плюшевый муляж дельфина и посчитала свой теткинский долг исполненным. На сегодня, по крайней мере. До метро шла пешком мимо павильонов и фонтанов, наслаждаясь атмосферой идеального совка, такого, как на картинах Александра Дейнеки. Ностальгнула, расслабилась, подобрела. И мне тут же напихали. Я знаю, они каким-то звериным чутьем улавливают тот момент, когда человек воспаряет, размягчается и уже не в силах сопротивляться. Среди рекламных листовок, которые я отнесла к ближайшей урне, обнаружился буклет «Правда об алкоголе». Мне, конечно, стало интересно, что именно сподвигло листовочника вручить сию эпистолу именно мне. Я к моменту выхода из парка отшагала одиннадцать тысяч шагов, если верить телефону. То есть невооруженным взглядом видно, человек на ЗОЖе. А там, где ЗОЖ, алкоголю не место. Еще я работаю с людьми, которые марафоны бегают. С ними рядом с

Юбилей не задался. Расслабив узел модного галстука, Александр Николаевич Синельников раздраженно смотрел на действо, эпицентром которого был он сам. Гости уже находились в том состоянии, когда причина и место торжества не имеют значения. Лихой разгуляй взрывался то дружным «Ура, имениннику!» (при этом в сторону Синельникова никто не смотрел), то яростным «танцем животов» (публика на торжестве была зрелая и упитанная). Черт его дернул пригласить Ленку на своё шестидесятилетие! Как-то вечером, примерно за месяц до юбилея, он отправил ей эсэмэс, наслаждаясь своим умением забывать обиды, уверенный, что она откажется. Александр Николаевич прожил в первом браке двадцать пять лет. Через полгода после того, как отпраздновали серебряную свадьбу, он собрал чемоданы и ушёл к Ларочке. Ленка не скандалила, но историю о своей тяжелой доли разнесла по всему городу. Дескать, старая стала и оставил её муженёк без средств к существованию после двадцати пяти лет счастливой семейной жизни. Про «счастливу

Дождь начал собираться после полудня. Свинцовые тучи заволокли небо над Ропшице, ветер со свистом понес по улицам желтые остатки листвы. К вечеру, когда евреи местечка торопились в синагогу на послеполуденную молитву, набухшее, беременное ливнем небо опустилось совсем низко. Не успели закончить молитву, как тяжело ударил гром, белая вспышка озарила потемневшие улицы, и полоски дождя побежали по стеклам. Свечи зажгли раньше обычного. Хасиды сгрудились вокруг стола, во главе которого восседал ребе, знаменитый Нафтоли из Ропшиц. Праведник, известный всему еврейскому миру, цадик, чудотворец, наставник и учитель. Даже когда он молчал, задумчиво перелистывая страницы лежащей перед ним книги, в этом молчании было куда больше смысла, чем в многословии большинства людей. Мир создан ради праведников, без их присутствия у него нет права на существование. Из-за бури, бушующей за толстыми стенами синагоги, внутри воцарилось особое ощущение тепла и уюта. Как славно было сидеть рядом с праведником, с

Она жила в доме напротив. Окна в окна. Рыжая, полногрудая и крепконогая. Утром она расчесывалась, стоя у окна. Волосы были рассыпаны по её спине, ночная рубашка открывала моему жадному взору круглые плечи и сильные руки, усыпанные веснушками. Она раскрывала занавески, брала в левую руку зеркало, в правую — то расческу, то пинцет для выщипывания бровей, то пудру, то помаду. А вот ресницы она не красила. Вообще непонятно, как у рыжей и голубоглазой женщины могли быть черные, густые и длинные ресницы. Потом она уходила вглубь комнаты, исчезая из моего поля зрения, и возникала у кухонного окна с чашкой кофе и сигаретой. Она задумчиво смотрела в никуда, часто затягиваясь и выдыхая дым в открытую форточку. Докурив и поставив пустую чашку на подоконник, она растворялась до следующего утра. Каждый раз, наблюдая ее неторопливые движения, от которых меня бросало в жар, я хотел спуститься вниз, выйти из подъезда, попытаться заговорить с ней или пойти следом, чтобы узнать, где она работает. Каждый

У Хозяйки совершенно не было времени возиться с готовкой. Кот был уверен, что это отговорка. Ведь она находила время на листание ленты в соцсетях и просмотр колонки сплетен. Кот видел, что она обычно покупала полуфабрикаты, и не одобрял этого. Вечером Хозяйка принесла кучу пакетов с продуктами. Не успела разложить покупки, как ей позвонили с работы, она отвлеклась и совершенно забыла разобрать принесенное. Схватила ноутбук и ушла с головой в решение рабочих задач. Перед сном она спохватилась и кое-как рассовала купленное по полкам холодильника. Один пакет она бросила в мойку и, зевая во весь рот, ушла спать. Ночью Кот встал попить водички. Они с Хозяином вечером выпили пивка с хамсой, точнее, Хозяин наслаждался нефильтрованным, а Кот – рыбкой. Хамса попалась малосоленая, очень душевно шла, и Кот немного переусердствовал с закусью. На кухне он прямиком направился к миске с водой и стал жадно лакать. Отвлекло его шуршание пакета. Кот поднял уши. Звук доносился из мойки. Прыжок – и Кот у