Мирослава Крафт | История

Он ходил по Москве голым. Зимой. И это был не помешательство — это была работа. За пять столетий имя Василия Блаженного намертво приросло к главному храму страны. Но вот парадокс: большинство из нас знает о нём лишь то, что его именем назван собор. А ведь это был человек, который мог остановить Ивана Грозного — одним взглядом, одним словом. И царь, перед которым дрожали бояре и воеводы, слушал его. Кем вообще был юродивый — в том смысле, в каком это слово употреблялось несколько веков назад? Сегодня «юродивый» — почти ругательство. Синоним дурачка, странного, не вполне. Но в православной традиции это был особый религиозный подвиг — добровольный. Человек сознательно отказывался от всего, что делало его частью общества: имущества, одежды, семьи, положения. Слово восходит к славянскому «юродь» — безумный. Но безумие здесь было особого рода: инструментом, а не диагнозом. За маской сумасшедшего прятался острый ум. Юродивые видели то, что видеть было опасно. Говорили то, что говорить запрещ

Когда Иисус в Иерусалиме обращался к толпе, он говорил о фарисеях нечто странное. «Всё, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте», — звучало почти как похвала. Но следующая фраза разрубала воздух: «по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают». Он одновременно признавал их правоту — и разносил в клочья. Это не оговорка. Это была самая точная характеристика одного из самых сложных конфликтов в истории религии. Иудея I века нашей эры — не монолит. Это религиозное поле с несколькими игроками, каждый из которых тянул в свою сторону. Три главные партии — фарисеи, саддукеи и ессеи — отличались не просто взглядами, а образом жизни, источником власти и отношением к Риму. Саддукеи — священническая аристократия. Немногочисленные, но влиятельные. Их название предположительно восходит к Садоку — первосвященнику при царе Соломоне. Они занимали Синедрион, главный судебный орган Иудеи. Именно первосвященники Анна и Каиафа вынесли Иисусу обвинительный приговор. Именно они органи

Когда 11 марта 1985 года члены Политбюро входили в зал заседаний, большинство из них ещё не знали, за кого будут голосовать. Зато Андрей Андреевич Громыко — министр иностранных дел, переживший шестерых генеральных секретарей, — знал точно. У него уже был договор. Вот что интересно в этой истории: Михаил Горбачёв не захватил власть. Он её получил. И это принципиальная разница. Мальчик Миша родился в 1931 году в Привольном — небольшом селе Ставропольского края. Семья крестьянская, война близкая. В 1942 году немцы оккупировали Ставрополье, и подростку пришлось работать — так, как работали все дети в оккупации: молча, без выбора. Уже в 15 лет он помогал отцу на комбайне. В 1949-м, после уборочной страды, семнадцатилетний помощник комбайнера Михаил Горбачёв получил орден Трудового Красного Знамени. Высокая государственная награда. Многие сверстники пахали те же поля — без наград. Дальше — как по маслу. Серебряная медаль в школе. Поступление на юридический факультет МГУ без экзаменов. Красны

Сын «Мистера Нет», который всю жизнь говорил «да» Его отец вошёл в историю как человек, которому невозможно было отказать в отказе. Андрей Громыко — советский министр иностранных дел, которого на Западе называли «Мистером Нет» — 28 лет держал советскую внешнюю политику в железном кулаке. Никакой мягкости. Никаких уступок. А теперь — самое интересное. Его сын, Анатолий Андреевич Громыко, посвятил всю свою научную карьеру ровно противоположному: доказательству того, что СССР и США могут договориться. В семье, где «нет» было официальной государственной позицией. Анатолий родился в 1932 году в Белоруссии. Детство прошло не в московских дворах — отец получил назначение послом в США, и мальчик рос в Вашингтоне, среди американских улиц, американских соседей, американской речи. Это важно. Это потом аукнется во всей его научной биографии. После возвращения на родину — МГИМО, работа в советском посольстве в Лондоне. Путь проторённый, семейный, предсказуемый. Но дальше что-то пошло не по плану.

Он вышел из поезда на Гамбургском вокзале. Живой. Целый. После нескольких лет в советском лагере. И первое, что он увидел — мать. Она плакала. Но не смеялась. «По взгляду я заметил, что она была счастлива. Увы, только по глазам. Раньше она всегда смеялась и была в хорошем настроении. Это больше не была моя мать. Война изменила всех», — написал потом Вальтер Вард. Он выжил в плену. Он не выжил дома. История немецких военнопленных в СССР — это история о том, что самым разрушительным оказался не лагерь. А то, что ждало за его воротами. Советский плен длился для большинства с 1943 по конец 1940-х годов. Пик пришёлся на послевоенное время: после капитуляции Германии в 1945 году в советских лагерях находилось около 3 миллионов немецких военнопленных. Это была огромная масса людей — усталых, растерянных, постепенно осознающих, на чьей стороне они воевали. И вот тут история делает кое-что важное. Многие из них вспоминали советский плен без той ненависти, которую можно было бы ожидать. Условия

Представьте: 1873 год. Перед толпой репортёров стоит немецкий делец в запылённых сапогах и торжественно водружает на подставку золотую маску. «Маска Агамемнона», — объявляет он без тени сомнения. Публика замирает. Значит, всё правда? Значит, Елена Троянская существовала. И Парис. И десятилетняя осада. И деревянный конь. Проблема одна. Этого человека звали Генрих Шлиман. И он не был учёным. Шлиман был коммивояжёром. Биржевым спекулянтом, сколотившим состояние на всём, до чего дотягивались руки: индиго, селитра, военное снаряжение сомнительного качества в годы Крымской войны. Выйдя на пенсию мультимиллионером, он решил вложить деньги в мечту детства — найти город Гомера. Методы у него были коммерческие. Сотни рабочих, кирки, лопаты и местами — динамит. Именно динамит. Прорубаясь сквозь холм Гиссарлык, Шлиман уничтожил тот самый культурный слой — Трою VIIa, — который современные археологи считают наиболее вероятным кандидатом на гомеровскую Трою. Он снёс её в поисках неё же. Это был бы фа

Когда в декабре 1991 года СССР прекратил существование, в его состав входили 15 республик. Это число давно вошло в учебники истории. Но мало кто задумывается: эта карта могла выглядеть совсем иначе. Были страны, которые сами просились в союз. Были территории, которые советское руководство планировало присоединить силой. И были случаи, когда до включения в состав СССР оставался буквально один политический шаг — а потом что-то шло не так. История советской экспансии — это не только карта завоёванного. Это ещё и карта несбывшегося. Начнём с того, что одна республика в этой истории всё же появилась — и потом бесследно исчезла. В 1940 году, после Зимней войны с Финляндией, советские войска заняли часть финской Карелии. Сталин не просто забрал территорию — он создал из неё отдельную республику. Карело-Финский ССР просуществовал 16 лет. Зачем это было нужно? Всё просто. Новая республика была аргументом. Административным крючком, за который можно было в любой момент зацепить Финляндию целиком.

На суде она не плакала. Не молила о пощаде. Поправляла причёску, перехихикивалась, флиртовала с охранниками. А когда зачитали приговор, произнесла фразу, которую потом повторяли десятилетиями: «Жизнь — это большое удовольствие, а удовольствие, как правило, длится недолго». Ей было двадцать четыре года. И ей было совершенно не страшно. Вот в чём парадокс этой истории. Мы привыкли думать, что чудовища — это нечто очевидное. Что их видно сразу: по взгляду, по жестокости, по какой-то внутренней поломке, которая проступает наружу. Но Дженни-Ванда Баркман не была похожа на чудовище. Совсем. Она родилась в Гамбурге 30 мая 1922 года. Росла обычной девочкой в обычном немецком городе — в то самое время, когда Германия стремительно менялась. Ей не было и одиннадцати, когда Гитлер стал канцлером. Шестнадцать, когда в ноябре 1938-го по всей стране горели синагоги и витрины еврейских магазинов в ту страшную ночь, которую назовут Хрустальной. Это важный контекст. Она взрослела в мире, где жестокость

Октябрь 1964-го. Хрущёв отдыхает на черноморской даче в Пицунде. Солнце, виноград, никаких тревог. Он — лидер СССР, человек, развенчавший культ Сталина, переживший Карибский кризис. И в этот момент в Москве уже всё решено. История советской власти полна насилия, арестов, расстрелов. Но то, что произошло в октябре 1964 года, выбивалось из любых привычных схем. Никита Хрущёв был смещён со всех постов — без единого выстрела, без ночного обыска, без наручников. Его просто вежливо попросили приехать на заседание. Он приехал. И уже не вернулся к власти. Большинство людей, говоря об этом перевороте, называют два имени: Брежнев и Подгорный. Но есть человек, которого почти никто не знает. Человек, без которого ничего бы не случилось. И который погиб буквально через несколько месяцев после своей главной победы. Звали его Николай Миронов. Итак, как всё начиналось. К 1964 году Хрущёв превратился в источник постоянного раздражения для партийной верхушки. И дело было не только в политике. Дело было

Незадолго до конца Михаил Васильевич Ломоносов сделал то, чего не хотел делать никогда. Он позвал к себе человека, которому не доверял, и благословил его жениться на своей единственной дочери. Он ошибся в нём. Только не так, как думал. Елена Ломоносова появилась на свет в феврале 1749 года — третьим ребёнком в семье и единственной, кому суждено было дожить до взрослых лет. Двое старших не пережили младенчества. Брат Иван прожил всего месяц: он родился в декабре 1741-го, когда Михаил Васильевич уже уехал в Россию один — обустраивать быт, налаживать научную работу, — а мать с детьми оставалась в Германии. Малыш не дождался воссоединения семьи. Сестра Екатерина-Елизавета умерла вскоре после того, как мать всё-таки добралась до Петербурга. Имя для третьей дочери Ломоносов выбрал сам. Елена — в честь своей покойной матери. Детство девочки прошло в доме на берегу Мойки. Семья жила замкнуто, нечасто выезжая в свет. «Жена и дочь моя привыкли сидеть дома и не желают с комедиантами обхождения»,