ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Рассказ. Глава 6 Город встретил Агафью запахами — угля, конского навоза, жареных семечек, дыма из труб. Она вышла из товарного вагона на запасных путях и долго стояла, приходя в себя. Ноги не чувствовали земли — затекли за долгую дорогу. Платок сбился набок, волосы выбились из-под него спутанными прядями, лицо было в пыли и копоти. Она была одна. Вокруг были люди — сотни, тысячи людей. Они шли куда-то по своим делам, спешили, толкались, не замечали её. Агафья испугалась — никогда в жизни она не видела столько народу. Деревня её привыкла к тишине, к пустым улицам, к немногим знакомым лицам. А тут — чужие, чужие, чужие. Все спешат. Все знают, куда идти. Одна она — как щепка в бурной реке, которую кружит и несёт неизвестно куда. Она села прямо на землю, у столба. На неё оглядывались, но никто не останавливался. Кто-то бросил копейку — медную, грязную. Агафья подняла, зажала в кулаке. Потом поднялась и пошла — не зная куда. Она брела по городу до самого вечера. Сначала по

Рассказ. Глава 5. Она поняла снова, когда цвела черёмуха. Это было в конце мая. Весна выдалась дружная, быстрая — снег сошёл за неделю, трава полезла из земли зелёным щёткой, берёзы распустили клейкие листочки, и в воздухе запахло молодостью, обновлением, тем, что никогда не касалось Агафьи. Она ходила за водой на речку и увидела черёмуху — белую, пышную, всю в цвету, как невеста. Запах стоял такой густой, сладкий, что кружилась голова. И её вырвало. Прямо в траву, у самой воды. Тошнота подкатила внезапно — резко, как удар под дых. Агафья согнулась, её выворачивало на пустой желудок — жёлчью и горечью. Когда кончилось, она выпрямилась, вытерла губы подолом. И замерла. Она знала этот вкус. Эту тошноту по утрам. Эту тяжесть в груди, эту тянущую боль внизу живота, эту странную, ни на что не похожую усталость, которая не проходит после сна. У неё уже было это. Ровно так же начиналось в прошлый раз. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... Она прижала руки к животу — плоскому, ка

Рассказ. Глава 4. Она проснулась от того, что мать трясла её за плечо. — Вставай, — сказала Анна. Голос — жёсткий, как наждак. Никакой жалости. Жалость кончилась вместе с последними дровами. — Вставай, говорю. Сегодня четверг. Агафья открыла глаза. Потолок — тёмные балки, паутина в углах. Печь остыла — нечем топить. Воздух в избе холодный, сырой, пахнет кислой капустой и козьим молоком. Она лежала на лавке, укрытая армяком, и чувствовала каждую косточку. Тело ныло — не так, как в первую неделю, когда она не могла встать и ходила под себя, потому что любое движение отзывалось прострелом внизу живота. Теперь уже легче. Но легче — не значит хорошо. — Не пойду, — сказала Агафья, и голос её прозвучал чужим, хриплым, как у старухи. Мать не ответила. Она подошла к печи, достала из-за заслонки чугунок с похлёбкой — жидкой, постной, из крапивы и лебеды. Разлила по мискам. Аринка и Фёкла уже сидели за столом, грызли чёрствые корки, которые остались от прошлого раза. — Сходишь

Рассказ. Глава 3. Агафья родилась в восемнадцатом году, в тот самый год, когда кончилась одна жизнь и началась другая — страшная, голодная, с переломанными судьбами. Родилась она в июле, в сенокос, когда мать её, Анна, ещё вчера стояла с граблями в поле, а сегодня уже тужилась на соломе, закусив губу, чтобы не кричать. Отец, Илья Родионов, принимал роды сам — бабка-повитуха умерла за год до того от тифа, а новой в деревне не было. — Кричи, — сказал Илья, когда Агафья показалась на свет — вся в крови, с синим личиком и сжатыми кулачками. — Кричи, девка. Это хорошо. Кто громче кричит, тот дольше живёт. Агафья закричала — тонко, требовательно, будто спрашивала: зачем вы меня сюда принесли? Мать лежала обессиленная, смотрела на неё мутными глазами и шептала: «Агафья. Назовём Агафьей. В честь моей матери. Та сильная была. Не сломалась». Илья тогда рассмеялся — впервые за долгое время. — Сильная, говоришь? — сказал он, заворачивая Агафью в тряпку. — Ну посмотрим. Посмотрели. Аг

Рассказ. Глава 2. Дверь за Петром закрылась не сразу. Сначала она скрипнула — долгим, протяжным звуком, будто изба вздохнула. Потом щёлкнула защёлка — деревянная, грубая, сколоченная из двух щепок. Этот щелчок был самым страшным. Потому что после него нельзя было выйти. Нельзя было крикнуть, нельзя было позвать на помощь. Даже если бы Агафья заорала во всю глотку — никто бы не услышал. Стены у Басовых толстые, двор широкий, соседи далеко. А те, кто близко, — те и сами знают. И молчат. Потому что каждый молчит о своём. В комнате было сумрачно, хотя за окном уже наступило утро. Единственное окно выходило на северную сторону, занавешено было плотной дерюгой, почти не пропускающей свет. В углу — кровать, широкая, с периной, застеленная лоскутным одеялом. Одеяло было тяжёлым, стёганым, из разноцветных треугольников — мать Петра сшила его ещё к его первой свадьбе. Первая жена Петра, Аксинья, умерла от родильной горячки, не прожив и года. Говорили, что Пётр её поколачивал. Агафь

Рассказ. Глава 1. Она проснулась от того, что мать толкнула её в бок. Не сильно, не больно — так, как толкают скотину, которая заспалась на ходу. Костяшкой среднего пальца, прямо под ребро. Агафья не вскрикнула. Давно отучилась. Уже даже привыкла. Только вздохнула — и в этом вздохе уместилась вся ночь, тяжёлая, как мокрое одеяло, в котором ворочаешься и не можешь найти места, где не дует. В избе было темно, хоть глаз выколи. Печь давно прогорела — дровишки кончились ещё в крещенские морозы, теперь жгли кизяк, намешанный с соломой, но и того осталось на донышке. Воздух стоял холодный, сырой, с кислым запахом вчерашних щей, которые сразу сразу доели, потому что щей тех было — на донышке горшка, на два пальца. За перегородкой возилась коза Манька — грела боками малых, Аринку и Фёклу. Девчонки спали в обнимку с козой, как с мамкой, и это было единственное тепло в доме. Агафья лежала на печи, на куче тряпья, которое уже нельзя было назвать ни периной, ни одеялом — так, лохмотья

Рассказ. Глава 6. После той ночи в Протасовке наступила тишина. Не мирная — тяжёлая, как перед грозой. Анна ушла пешком в город ещё затемно, и никто не видел, как она брела по раскисшей дороге, то и дело оступаясь в ледяные лужи. Ефим не пошёл за ней — не решился. Сидел на сеновале, смотрел на серое небо и курил. Мать Фрося плакала в избе, грела остывший самовар и не знала, чем утешить сына. Внук сидел рядом и смотрел на взрослых,не понимая ничего. Марфа заперлась в своей избе. Три дня не выходила, даже корову не доила — пришла соседка, забрала скотину к себе. На четвёртый день Марфа отворила дверь, вышла на крыльцо. Бледная, с синими кругами под глазами, но спокойная. — Жива? — спросила Клавка, заглядывая через плетень. — Жива, — ответила Марфа. — А вы чего глядите? Не видали бабу в горе? Клавка попятилась, а Марфа пошла к колодцу, набрала воды, умылась ледяной водой. Потом долго стояла, глядя в мутное небо, и думала. Она не жалела о той ночи. Стыдно было, да, но в гл

Рассказ. Глава 5. Ефим проснулся затемно, по привычке. Сквозь щели в занавеске сочился бледный, ещё не утренний свет, и лампада в красном углу догорала тусклым малиновым глазом. Первое, что он почувствовал, — тепло. Чужое, живое тепло у своего бока. Анна спала рядом, свернувшись калачиком, лицом к нему, и дышала ровно, тихо.

Рассказ. Глава 3. После поездки в город Ефим ходил сам не свой. Не то чтобы переменился — нет, всё так же работал с утра до ночи, кормил скотину, чинил плетень, косил траву за околицей. Но мать замечала: сын стал чаще останавливаться посреди двора, смотреть в одну точку, а потом трясти головой, будто отгонял назойливую муху. «Бобыль», — шептали в деревне. И это слово входило в него, как заноза. Не потому, что обижало. А потому, что было правдой. Он и сам чувствовал — живёт на краю. На краю леса, на краю деревни, на краю собственной жизни, которая давно превратилась в одну длинную, ровную, никчёмную дорогу. Работа. Сон. Еда. Работа. Ни радости, ни горя — так, серая ость, пересыпанная редкими вспышками воспоминаний. Ночью он лежал на сеновале — в избу теперь не заходил, душно там было, и мать вздыхала слишком громко. Смотрел в слуховое окно на звёзды и думал. Думал о том, что ему тридцать два, а он ни разу не был женат. Ни разу не держал на руках ребёнка. Ни разу не слышал