Рассказы от Ромыча | Истории из жизни

– Забери Егора на пару дней. Ульяна сказала это и потеряла сознание. Трубка упала на больничную тумбочку. Кардиограмма зашлась паническим писком. Она очнулась через четыре дня. Первое, что увидела, – белый потолок. Второе – капельницу. Третье – телефон, который она сжимала в кулаке, когда её привезли. Разряженный. Медсестра принесла зарядку. Пока телефон включался, Ульяна считала удары сердца. Ровно. Спокойно. Бывший опер ФСКН не паникует. Паникуют те, кто что-то скрывает. Телефон загорелся. Сорок семь пропущенных. Тридцать два – от школы. Одиннадцать – от незнакомых номеров. Четыре – от Марины. Она нажала вызов на первом, что пришло в голову, – классному руководителю Егора. – Ульяна Сергеевна, нам сказали, вы в реабилитационном центре. Ваша сестра принесла заявление, что вы не можете общаться с ребёнком до особого распоряжения. – Кто сказал? – Ваша сестра. Она пришла лично. С папкой. Ульяна сбросила звонок. Набрала Марину. – Ты очнулась, – голос сестры был сладким, как сироп от кашля.

– Ты получишь ровно то, что заслужила. Ничего. Игорь сказал это за ужином. Не глядя на Киру. Резал стейк. Кира молча пила вино. Посуду мыла она. Игорь ушёл в кабинет. Через стены было слышно, как он кому-то говорил: «Баба должна знать своё место. Ты посмотри на неё – полный ноль в бизнесе, зато маникюр раз в неделю». Кира вытерла руки. Достала из сумки диктофон. Маленький. Чёрный. Ещё со времён ФСКН. Она поднялась на второй этаж. В спальне взяла зарядку от телефона – старую, почти нерабочую. Зашла в кабинет без стука. – Я забыла зарядку. В ящик положу, ладно? Игорь кивнул, не отрываясь от монитора. Через минуту Кира уже сидела в машине. Завела двигатель. Нажала запись. Не для того, чтобы слушать там же. Она просто знала: утром он созванивается с бухгалтером. Всегда в 10:30. На следующий день в спа-салоне она вставила наушник. – …списывай эти фуры на утилизацию, – голос Игоря звучал спокойно. – По документам – утиль. По факту – перегоним Лёхе в гараж. Кире скажем, что продали за долги.

– Ну, рассказывай, где тут у вас кофе пьют, а то я с утра не накрашенная. Марина вошла в кабинет без стука. Поправила органайзер на столе Алисы. Сдвинула папки. Уселась на стул для посетителей, закинула ногу на ногу. Алиса подняла глаза. В кабинете пахло пылью от старых папок и едва уловимо – её собственными духами, осевшими на воротнике пиджака. За окном гудела магистраль, но сквозь стеклопакет звук доходил глухим, почти убаюкивающим фоном. Алиса отметила про себя, как Марина села – не на краешек, как садятся новички в первый день, а сразу глубоко, по-хозяйски. Она смотрела на золовку и чувствовала, как внутри медленно, словно стрелка манометра, поднимается холодное, спокойное напряжение. Не злость. Злость – это эмоция, а эмоции Алиса отучила себя испытывать ещё в органах. Это было узнавание. Она уже видела таких людей. Тех, кто принимает чужую территорию за свою ещё до того, как переступит порог. – Испытательный срок – три месяца. Рабочий день с девяти до шести. Обед – час. Опоздания

– Олег, ну пожалуйста, у детей памперсы кончились. Вера вышла из подъезда с двумя пакетами. Гречка, хлеб, яйца, дешёвая курица. В три часа дня июльское солнце плавило асфальт. На лавочке сидели двое с пивом. Олег и сосед Сергей из тридцать седьмой. Аня стояла перед ними с переноской на согнутой руке. Грудничок орал. Двойняшки тёрлись о ноги, хныкали. У Ани на лице застыло выражение, которое Вера знала по работе, – когда человек уже перестал надеяться, но по привычке просит. – Я тебе вчера перевёл, – Олег даже не повернул голову. – Там было пятьсот рублей. Я купила каши. А памперсы… – Тебе лишь бы деньги тянуть. Сергей хмыкнул в кружку. Олег почувствовал зрителя и расправил плечи. – Я пашу. А ты дома сидишь, сериалы смотришь. Заработай сама, если тебе надо. Он полез в карман джинсов, вытащил мятый рубль и кинул на землю к ногам Ани. Купюра упала в пыль, рядом с бычком. – На. Подавись. Аня согнулась. Переноска с младенцем опасно накренилась, но она удержала её. Двойняшки не отпускали её

– Ты же знаешь, я всегда в тебя верила. Карина обнимала Дмитрия у выхода. Коробка конфет переходила из рук в руки. Дмитрий смотрел в пол. Глаза у него были красные, хотя на улице – всего три часа дня. Яна пила кофе у кулера и видела эту сцену. Она видела её ровно полгода назад. Тогда увольняли Марину из проектного отдела. Карина тоже обнимала, тоже дарила конфеты, тоже говорила про «всегда верила». Те же слова, та же интонация. Даже коробка была такой же – в синей обёртке с золотым тиснением. Яна запомнила эту обёртку, потому что Марина потом сидела в курилке и молча разрывала её на мелкие кусочки, пока не осталась горка глянцевой бумаги на полу. Яна допила кофе и вернулась на своё место. Горький привкус остался на языке, и она не могла понять – от кофе или от увиденного. Открыла базу данных отдела кадров. Семь анонимных обращений за три года. Семь. Каждый раз – после конфликта с Кариной. Каждый раз увольняли сильного специалиста. Каждый раз Карина получала премию за «работу с коллекти

– Мам, я же просил не звонить на этот номер вечером! Ульяна держала трубку у уха и не дышала. Чужой мужской голос – уверенный, с легкой хрипотцой – говорил с кем-то, кого назвал «мам». Но звонил он на телефон Марины. Соседки, которая десять минут назад ушла к себе, забыв мобильник на кухонном столе. – Я в Калуге до среды, все вопросы решу, когда вернусь. Ленке привет. Короткие гудки. Ульяна положила телефон на стол. Темно-серые глаза смотрели в стену. В голове щелкали предохранители. «Мам» – это не к матери. Мать не просит не звонить на «этот номер». «Ленке привет» – Ленка не жена. Жену зовут Марина. Ульяна открыла холодильник, достала минералку. Выпила стакан. Потом другой. Тридцать восемь лет. Бывший опер ФСКН. Пенсия. Коттеджный поселок. Скука. Она взяла телефон Марины, удалила входящий вызов. Аккуратно протерла экран салфеткой. Поставила аппарат на то самое место – между солонкой и чашкой с недопитым чаем. Через двадцать минут в дверь постучали. – Ульяна, я телефон не забыла? – Кон

Они ждали три часа. Машина стояла у пятиэтажки, в тени старых тополей. Ульяна выключила двигатель. В салоне было тихо, только Марина дышала – часто, поверхностно. 👉🏻[НАЧАЛО] – Посмотри на меня, – сказала Ульяна. Марина повернулась. Глаза красные, под глазами круги. – Ты сейчас увидишь то, что знала, но боялась признать. Это не убьет тебя. Это сделает свободной. – А если я раскричусь? – Не раскричишься. Ты умная женщина. Просто боялась включать голову. Из подъезда вышли. Первым – Олег. В светлой рубашке, джинсах, дорогих ботинках. За ним – женщина, блондинка, тридцать пять, с коляской. В коляске – девочка, года три-четыре. Олег взял ребенка на руки. Поцеловал в щеку. Женщина поправила ему воротник – привычно, по-хозяйски. – Снимай, – сказала Ульяна. Марина подняла телефон. Руки тряслись. – Спокойно. Медленно. Наведи резкость. Говори закадровый голос. Марина выдохнула. – Я, Марина С., нахожусь по адресу: Калуга, улица Ленина, дом 15. Мой муж, Олег С., гражданка Синицына Елена и их общи

– Петровна, успокойтесь. Этого приказа не существует в природе. Кира взяла мятую бумагу. Картонная коробка стояла на полу. Галина Петровна вытирала слезы рукавом синего халата. – Кирочка, меня увольняют. Говорят, сокращают мою должность. И комнату требуют освободить. А мне через два года пенсия. Куда я пойду? Кира смотрела на дату. Двадцатое января. Приказ номер семнадцать-к. Она работала в «Горсвете» полтора года. Платили тридцать две тысячи. Она всегда сдавала документы вовремя, не спорила с начальством, пила чай с коллегами и говорила о погоде. Белая блузка, серый кардиган, очки в тонкой оправе. Никто не знал, что десять лет она носила пистолет и удостоверение. – Галина Петровна, а где ваш экземпляр трудового договора? Вам его вообще выдавали? Уборщица замерла. – Так не выдавали. Я ж с девяносто шестого здесь. Тогда все так работали. Кира кивнула. Она уже знала, что скажет дальше. Спросила только для протокола: – А ордер на комнату давали? – Давали. И трудовую книжку мне заводскую д

– Мам, я не поняла, у тебя спина болит уже три года или это новая болезнь? Звонок матери свалился на Алису в пятницу, в восемнадцать сорок три. Она сидела на кухне, тушила говядину, и телефон завибрировал на столешнице. Мать. Опять. – Дочка, у меня обострение, – голос матери звучал так, будто каждое слово причиняет физическую боль. – Врач сказал, нужен новый курс. Ампулы, уколы, массаж. Сорок тысяч. Алиса выключила газ под сковородой. Сорок тысяч. – Мам, вы же мне в прошлый раз говорили, что это был последний курс. – Так он и был последний, а теперь новейший препарат. Одна ампула – бешеные деньги. Выручай. Мы же потом с пенсии отдадим. Сорок тысяч. Алиса открыла приложение банка. На карте – семьдесят две. – Скидываю. – Спасибо, доченька. Ты наша надежда. Разговор занял три минуты. Алиса скинула деньги, снова включила газ и достала овощи для подливки. Через час, когда она ела тушеную говядину с картошкой, открыла банковскую выписку. Привычка. Из ФСКН она ушла четыре года назад, но привы

– Сядь, Света. Поговорить надо. Вера положила на стол лист бумаги. Обычный белый лист, распечатка на старом принтере – она специально выбрала такой, чтобы выглядел небрежно. Светлана села напротив, сжала руки под столом. Пальцы сплелись в замок, костяшки побелели. Всегдашний жест. С детства, когда мать отчитывала их, Светлана сжимала руки, а Вера смотрела прямо и врала. – Ты чего такая серьёзная? – спросила Светлана. Вера подвинула лист ближе. Солнце грело кухню с самого утра, столешница была тёплой. Она любила эту кухню, любила этот стол, за которым мать раскладывала пасьянсы. Любила достаточно, чтобы не делиться. – Мама оставила распоряжение. За долгий уход и содержание. Квартира отходит мне. Светлана не взяла бумагу. Посмотрела на лицо сестры, потом снова на лист. Будто надеялась, что написанное исчезнет. – Но мы же... Ты говорила... – Я много чего говорила. – Вера открыла ящик стола, звякнули мамины напёрстки, она на секунду замерла, потом захлопнула ящик резче, чем хотела. – Но ре