Мгновение слов | Анна Керн

Планшет завибрировал на тумбочке в три минуты двенадцатого, и Ника, которая шла мимо с корзиной белья, машинально скосила глаза на экран. Сообщение высветилось целиком — Артём забыл сменить настройки, у него всё всегда нараспашку. «Без меня ты никто, скоро она сама уйдёт, я тебе говорю». Корзина встала на пол сама собой. Имя получателя было женское. Не её. Она простояла на пороге спальни, наверное, минуту. Из ванной шумела вода — муж чистил зубы и пел что-то под нос, как всегда фальшиво. — Ник, ты там полотенце не видела зелёное? — крикнул он. — На батарее, — ответила она, и голос вышел ровный. Сама удивилась. Планшет погас. Ника подняла корзину и пошла развешивать бельё на лоджии, потому что руки надо было чем-то занять, иначе они бы сделали что-нибудь, о чём она потом пожалела. Прищепка. Майка. Прищепка. Носок. За стеной город Екатеринбург жил своей июльской жизнью, у соседей орал телевизор, а у неё внутри как будто выключили звук. «Сама уйдёт». Кто уйдёт. Откуда. *** Всё, если честн

— Мам, ты вообще понимаешь, что ты наделала? Ты весь наш род опозорила! Вера Степановна поставила сумку с продуктами на табурет у двери. Не сняла даже плащ. В её собственной кухне сидела дочь. За её столом, на её стульях, под её лампой. Светлана разложила перед собой блокнот и ручку, словно пришла не к матери, а на совещание. — Здравствуй, Света. — Какое «здравствуй»! Ты сорок три года с отцом прожила, а на старости лет решила всё под откос пустить! Люди в глаза мне смотрят и думают: вот у кого мать сбежала из семьи. Вера Степановна повесила плащ на крючок. Прошла к раковине, налила воды в чайник. Руки её не дрожали. Дрожали они тридцать лет назад, когда она ещё боялась этого голоса. Сейчас — нет. — Ты чай будешь? — Я не чай пить пришла! За спиной дочери, у окна, обнаружилась ещё одна гостья. Тамара, сестра мужа. Сидела поджав губы, в руках держала ту самую сумочку с золочёной застёжкой, с которой ходила и на похороны, и на свадьбы. Универсальная. — Веруня, — протянула золовка скорбно,

Нина открыла на телефоне приложение банка, повернула экран к мужу. — Двести тысяч. Ровно. Год собирали. В июле кроем крышу — и всё, забываю про вёдра на чердаке. Она копила с каждой зарплаты — мыла полы и сторожила тихий час в детском саду, — муж добавлял с подработок электриком. Старую кровлю на даче под Кашином латали третий сезон. После каждого дождя расставляли по чердаку тазы, и в них капало всю ночь. — Лето наше будет, Серёж. Без тазиков. Сергей крутил в руках свой телефон. Глаз не поднял. — Нин. Тут такое дело. — Какое. — Ритка звонила. Развелась с Толиком. Он, оказывается, квартиру ещё до свадьбы на себя переписал. Она с двумя чемоданами на улице, снимать не на что. Ревёт в трубку. — Сочувствую. Что предлагаешь. — Пусть на даче поживёт. Лето. Ей крыша над головой, нам подспорье — огород прополет, за стройкой присмотрит, мужикам обед сварит. Мы ей — она нам. Нина вытерла руки о фартук, села напротив. — Серёж. Я твою сестру двадцать лет знаю. Рита грядку видела только на картинке

Каша в мультиварке ещё булькала, когда телефон тренькнул в половине одиннадцатого. Лариса сняла трубку плечом, ложка повисла над кастрюлей — Косте на утро собирала, ему в шесть на автобус, объект в райцентре. — Лар, это Серёжа. Я завтра к обеду у вас. С Анжелой. На недельку, может, на две. — Серёж, ты откуда вообще? Мы тебя сколько не… — Да какая разница откуда. Из Сочи еду. Дом-то родительский, имею право воздухом подышать. Готовь угловую, на втором. Анжела по жаре не может, ей чтоб попрохладнее. И отключился. Не спросил, как они. Не спросил, отошёл ли Костя после прошлогодней операции на сердце. Угловую комнату ему. Ту, что они два года назад сами обшивали вагонкой по выходным, потому что на бригаду денег не было. Дом достался от свекрови. Точнее — должен был достаться троим: Косте, его брату Сергею и сестре Наде. Зинаида Петровна умерла зимой, восемь лет назад, в феврале, в той самой угловой комнате, где ещё долго пахло валокордином и кремом для рук. Надя сразу отписала свою часть К

— Я навела справки. Квартиру надо переписать на меня, по-взрослому. В вашем возрасте о наследниках думают, а не глупостями занимаются. Зоя положила на скатерть синюю папку и разгладила её ладонью, будто скатерть была её. Это была кухня Нины Петровны, в её квартире, на седьмом этаже, в доме на Чкалова. Обед по случаю того, что Нина и Гриша наконец съехались — два старика за семьдесят, разошедшиеся тридцать лет назад и теперь снова под одной крышей. Повод был тихий, семейный. Зоя приехала с папкой. — Зой, давай хоть поедим, — сказала Нина и поставила на стол салат. — Поедим, теть Нин. Только сначала о деле. — Зоя достала из сумки калькулятор. Настоящий, с большими кнопками, не телефон. — Я всё посчитала. Зоя приходилась Нине племянницей — дочь покойной сестры. Все эти годы она исправно появлялась: то лекарства привезёт, то до поликлиники подбросит. Нина была благодарна. Думала — от души. Оказалось, от калькулятора. — Двушка, семьдесят метров, кирпич, седьмой этаж, — Зоя загибала пальцы с

Половник стукнул о край кастрюли. Тамара Степановна разложила гречку по трём тарелкам так буднично, будто речь шла о прогнозе на завтра. — Вам пора освободить квартиру. Она нужна для семьи моего сына. Вера ещё держала вилку. В первый раз она просто не поняла. Поэтому свекровь повторила. — Какого сына? — спросила Вера. И тут же сама поняла, какого. Не Серёжи. Серёжи два года как нет — на Северном, под жёлтым гранитом, за который она доплачивала из своей зарплаты медсестры. А Игоря. Деверя. Который наконец-то женился в свои тридцать четыре на девочке из салона красоты. — Игорёк с Кристиной хотят жить отдельно, — Тамара Степановна села, разгладила скатерть ладонью. — Молодым нужно своё гнездо. А ты женщина взрослая, Верочка, руки-ноги на месте, найдёшь куда деться. Девятилетняя Алёнка перестала жевать. Она смотрела то на бабушку, то на мать — чувствовала, что за столом происходит нехорошее, хотя слова были обычные, домашние. — Тамара Степановна, мы тут восемь лет, — Вера говорила тихо, чт

Слово «обуза» долетело из кухни ровно в тот момент, когда Лариса хотела поставить тарелку с остывшей гречкой обратно в холодильник. Тарелка осталась у неё в руках. И сама Лариса осталась стоять в коридоре, потому что ноги вдруг забыли, как ходить. — Да обуза она, обуза, чего ты, — это был голос невестки, Кристины. Спокойный, будто про погоду на даче. — Сидит на своих восьми тысячах полставки и думает, что это вклад в семью. — Ну мама всё-таки, — буркнул Артём. Сын. Её Артём, которого она в этой самой кухне с ложечки кормила, когда ему было два года и он отказывался есть всё, кроме манки с малиновым вареньем. — Артёмочка, ты пойми, нам комната нужна. Лёве через год в школу, ему стол поставить негде, угол свой нужен. А она там сидит как привидение. Куда она денется-то на свою пенсию? Сниму ей чего-нибудь на окраине, или к сестре её сплавим, у той в Сысерти дом стоит пустой. Лариса очень тихо, по стеночке, ушла к себе. Тарелку поставила на тумбочку. Гречку доедать расхотелось навсегда. **

— Лена, ну сколько можно. Дочь должна расти при матери, а не при няньке-таджичке. Свекровь сказала это, не отрываясь от салатницы, как про погоду. Лена замерла с тарелкой над столом. Няню звали Гузель, она была из Казани и читала Машке Чуковского лучше, чем сама Лена, — но поправлять Тамару Сергеевну было всё равно что спорить с телевизором. — Гузель из Казани, — сказала Лена. — Да хоть из Парижа. Был обычный субботний обед, свекровь приехала «на час, проведать внучку», сидела уже третий. Машка возила машинку по ковру. Сергей резал хлеб с таким сосредоточенным лицом, будто от ровности ломтей зависела его жизнь. — Я к чему, — Тамара Сергеевна отложила вилку. — Серёжа жалуется, что ты вечно на этих своих звонках. Ребёнок без матери растёт. — Я не жаловался, — тихо сказал Сергей. — Жаловался, жаловался. Мать всё видит. Лена поставила тарелку. Это была её работа — видеть, у кого что не сходится. Аналитик, восемь лет, удалёнка, сто восемьдесят на руки в хороший месяц. Сергей вёл небольшой с

— Оль, ты сидишь? Лучше сядь, — Светка дышала в трубку так, будто бежала через весь двор. — Я только что Регину твою у подъезда встретила. Стоит, павой, и хвастается, что они в зале ламинат содрали и тёплый пол положили. В твоём зале! Где ты восемь лет шторы выбирала! Ольга держала телефон плечом и пересчитывала упаковки амоксициллина — приёмка пришла с недостачей, завтра ревизия. Цифры путались. — Свет, мне сейчас правда не до тёплого пола. — Да ты слушай. Она мне: «Денис говорит, теперь это наш семейный очаг, надо обустраивать». Очаг, представляешь? В квартире, которую вы вдвоём с Денисом покупали! А эта кукушка туда залезла и яйца откладывает. Ольга поставила коробку на стеллаж. — Регина мне восемь лет подруга была, — сказала она. — На свадьбе свидетельницей стояла. Букет ловила. — Поймала, — хмыкнула Светка. — Твоего мужа поймала. Ты, конечно, святая, что молчишь. Я бы ей этот тёплый пол на голову вылила. Ольга попрощалась и ещё минуту стояла у стеллажа с препаратами. Восемь месяце

— Я что, в ресторане живу? Курьеры через день, баба эта с тряпками по вторникам — мы кто, олигархи? Марина не подняла головы — раскладывала ужин по тарелкам: детям курицу с рисом, себе салат. Олег стоял в прихожей с пакетом из «Пятёрочки», из пакета торчала пачка пельменей и бутылка пива. — Привет тебе тоже, — сказала она. — Ты слышала, что я сказал? — Слышала. Руки помой, дети за столом. Сёма, восемь лет, поднял голову от тарелки: — Пап, а ты будешь курицу? Тут много. — Папа сам себе купил, — буркнул Олег и ушёл на кухню греметь сковородкой. Лера, одиннадцать, посмотрела на мать молча — она в последнее время вообще много молчала и много замечала. Марина ей подмигнула: ешь, всё нормально. Хотя нормально не было уже месяца три. Доставку она оформила в марте. Месячный пакет, ужины на четверых, тысяча с небольшим в день — выходило чуть дороже, чем готовить, но Марина выходила из дома в восемь и возвращалась в семь, и идея после работы стоять у плиты, когда можно просто открыть контейнер,