Кирилл Колесников

Эльбрус — гора, на которую сегодня можно подняться почти как на экскурсию. Канатка довозит до 3800 метров, рядом кафе, сувениры, фотозоны. И вот в этом ощущении лёгкости — главная ловушка. Каждый год спасатели Кабардино-Балкарии поднимаются на склоны десятки раз. Кого-то находят живым, но замёрзшим до полусмерти. Кого-то — уже нет. И почти всегда за этим стоит не одна роковая случайность, а цепочка обычных человеческих ошибок. Я расскажу о семи из них. Не для того, чтобы напугать. А чтобы вы — если соберётесь в горы или отпустите кого-то из близких — знали, на что обращать внимание. Высота Эльбруса — 5642 метра. Формально это не Эверест, не К2, никаких верёвочных стен и ледовых трещин на классическом маршруте почти нет. Отсюда — миф: раз технически несложно, значит, безопасно. Но именно эта «доступность» и делает гору одной из самых смертоносных в мире по числу погибших туристов. На сложные восьмитысячники едут только опытные альпинисты с многолетней подготовкой. А на Эльбрус — буквал

Он стоял в воротах как скала. Чёрный свитер, кепка, прыжки, которые казались невозможными. А потом пришло время, когда он не мог просто встать с кресла. И никто об этом почти не говорил. Лев Иванович Яшин — единственный вратарь в истории, получивший «Золотой мяч». 1963 год, Париж, триумф. Ему было тридцать три года, он был на вершине. Казалось, так будет всегда. Ещё во время активной карьеры у Яшина начались серьёзные проблемы со здоровьем. Язва желудка преследовала его годами. Перед некоторыми матчами его скручивало так, что врачи команды качали головами. А он выходил на поле. Потому что не умел иначе. В 1971 году Яшин завершил карьеру. Ему было сорок два года. Прощальный матч в Лужниках собрал семьдесят тысяч зрителей — стадион ревел так, что, говорят, стёкла дрожали в соседних домах. На поле вышли звёзды мирового футбола: Эйсебио, Бобби Чарльтон, Герд Мюллер. Это был праздник. Это было прощание. Яшин ушёл работать в аппарат «Динамо». Тихая, бумажная работа — совсем не то, что стоять

Вы когда-нибудь смотрели на свою шею вечером, перед зеркалом в ванной? Не на морщины, не на подбородок, а на кожу сзади — ту, что у линии роста волос? Иногда там появляется что-то странное. Темное. Бархатистое на ощупь. Как будто вы натерли ее углем или долго не мылись. Вы трете мочалкой — не оттирается. Мажете отбеливающим кремом — не проходит. Думаете: «Ну, возраст», «Ну, загар неравномерно лег», «Ну, грязь въелась». Вы ошибаетесь. И ошибка эта может стоить очень дорого. Дерматологи называют эту вещь страшным словом «акантоз нигриканс». А в народе — «синдром грязной шеи». Только дело тут не в грязи. Дело в том, что ваше тело кричит вам: «Остановись! Посмотри на меня! Я ломаюсь изнутри!». В восьми случаях из десяти черная шея — это не дерматология. Это эндокринология. То есть гормоны. А если точнее — ваш собственный инсулин. Представьте: вы съели булочку. Сахар в крови подскочил. Поджелудочная железа выбросила инсулин, чтобы загнать сахар в клетки. В идеальном мире клетки открываются

Горы не злые. Они просто другие. Они не прощают — не потому, что мстят, а потому, что им всё равно. Ты можешь быть лучшим в мире альпинистом, можешь стоять на вершине в двадцатый раз, можешь молиться или ругаться — гора просто сделает то, что должна. И иногда человек исчезает. Не падает, не срывается, не замерзает. Исчезает. Будто его и не было. Вот десять историй, после которых очень трудно смотреть на горы как на картинку в туристическом буклете. Это не просто трагедия. Это рана, которую до сих пор не могут зашить. Девять молодых ребят. Студенты, выпускники, любители жизни. У них были планы, песни у костра, впереди — целая жизнь. Они ушли в лыжный поход высшей категории сложности. Руководил Игорь Дятлов, им было по 22–23 года. 12 февраля 1959-го они должны были дать телеграмму: «Возвращаемся». Тишина. Когда поисковики через несколько недель добрались до горы Холатчахль (в переводе с манси — «Гора мертвецов» — какое жуткое совпадение), они увидели то, что не забудет никто. Палатка сто

Есть вещи, которые принято считать пределом. Учёные доказывают, врачи предупреждают, здравый смысл подтверждает. А потом приходит один человек — и всё это летит в пропасть. Буквально. 29 мая 1953 года, 11:30 утра. Новозеландец и непальский шерп стоят на вершине Эвереста. На вершине, куда до них не ступала нога человека. Хиллари хотел сфотографировать Тенцинга — тот не умел пользоваться камерой. Тенцинг предложил снять Хиллари — тот отказался. В итоге до нас дошёл только один снимок: Тенцинг с ледорубом на фоне неба. Пробыли они там 15 минут. Тенцинг оставил в снегу шоколадки — дар богам. Хиллари вбил крест. Спускаясь, Эдмунд встретил друга с горячим томатным супом и сказал первое, что пришло на ум: «Мы уделали эту чёртову гору». Впоследствии Хиллари потратит десятилетия на строительство школ и больниц для шерпов. Тенцинг станет легендой, имя которого в Непале — синоним слова «герой». Оба прожили долго. Оба остались скромными людьми. Это само по себе редкость. В 1978 году медики были ед

В Киргизии стоит вершина, которая не попадает в туристические буклеты. Не потому что неизвестна — а потому что её репутация не располагает к романтике. Пик Победы, 7439 метров. Почти на полтора километра ниже Эвереста. И при этом по соотношению погибших к числу восходителей он оставляет Эверест далеко позади. Точную статистику здесь сложно вести — гора труднодоступна, учёт экспедиций неполный. Но по разным оценкам, от одного из десяти до одного из тринадцати, кто выходит на маршрут, не возвращается. На сегодняшнем, коммерциализированном Эвересте с верёвками и шерпами — примерно один из шестидесяти. До конца 1960-х годов картина на Победе была и вовсе другой: число погибших и выживших шли почти вровень. Почему? Гора находится в Тянь-Шане, не в Гималаях. Это принципиально иной климат — более северный, более континентальный, по-настоящему арктический. Летом, в разгар сезона, температура выше семи тысяч метров может за несколько часов упасть до минус сорока. Не в шторм. Просто так, без пре

Он летел 700 метров. Кувырком. В темноте из снега и льда. Только в том, что было на нём — спальный мешок, из которого его вышвырнуло ударной волной. И выжил. Это не голливудский сюжет. Это Памир, высота 5 300 метров, пятница 13 июля 1990 года. День, который стал самой массовой катастрофой в истории советского альпинизма. Пик Ленина почти пятьдесят лет — с первого восхождения немецкими учёными в 1928 года — не брал жизней. Для семитысячника это редкость. Альпинисты называли его «удобным», «безопасным», «хорошим стартом для тех, кто хочет большую высоту без экстрима». Эта репутация и убила. Когда гора долго не берёт жизней, люди перестают её бояться. Начинают выбирать место для лагеря не по рельефу, а по удобству. Остаются, когда надо отступать. Летом 1990 года на склонах пика было многолюдно. Шёл отбор советских альпинистов для гималайской экспедиции. Самое крупное, ленинградское отделение возглавлял опытный восходитель Леонид Трощиненко. Рядом тренировались команды из Швейцарии, Чехосл

Есть люди, которые в пятьдесят выглядят примерно так же, как в сорок. Не благодаря генетике и не потому, что живут на гречке. Просто у них сложились привычки, которые не ощущаются как усилие. Они давно стали частью дня — как чистить зубы или заваривать чай. Никакого героизма. Никаких жертв. Только несколько устойчивых решений, которые со временем и дают результат. Первая привычка — они едят медленно. Не потому что читали об этом в журнале. Просто научились не торопиться за столом. Мозг получает сигнал о насыщении примерно через двадцать минут после начала еды. Те, кто ест быстро, за это время успевают съесть намного больше, чем нужно. Медленная еда — это не дисциплина, это особый ритуал, который приносит удовольствие сам по себе. Вторая — они не пропускают белок. Это, пожалуй, самое важное. С возрастом мышечная масса уходит быстрее, а именно она определяет, как выглядит тело и насколько активно работает обмен веществ. Люди в хорошей форме интуитивно строят каждый приём пищи вокруг бел

Я знаю много смертей в горах. Читал о них, писал о них, и каждый раз думал: ну вот, снова. Очередная история о том, как человек переоценил себя и недооценил гору. Но история Шрии Шах-Клорфайн — это другое. Это история о мечте, которая убила. О системе, которая позволила ей убить себя. И о том, что в 8400 метрах над уровнем моря никакие деньги, никакие контракты и никакие детские обещания самой себе не имеют ровно никакого значения. Ей было девять лет, когда отец взял её в вертолётный облёт подножья Эвереста. Она смотрела в иллюминатор на белые вершины — и что-то щёлкнуло внутри. Навсегда. «Я ощущала себя песчинкой в этом огромном и прекрасном мире гор», — вспоминала она потом. Отец посмеялся над её детской клятвой взобраться на вершину. Мол, это практически невозможно. Отец умер через год. Потом умерла мать. Потом старший брат разбился в автокатастрофе. Шрия осталась одна с бабушкой в Катманду, с университетом впереди и горой за окном — той самой горой, которой она дала слово. Жизнь по

Альпинисты штурмуют восьмитысячники ради рекордов и спонсорских контрактов. Они идут на К2 в январе. Они лезут на Нанга Парбат в одиночку, без страховки. Но есть одна гора, которую профессионалы старательно вычёркивают из своих списков. И дело не в сложности маршрута. По меркам большого альпинизма — почти средняя высота. Эверест выше на 2210 метров. Маршрутов к вершине не существует не потому, что их не нашли, а потому что их никто не прокладывал. За всю историю письменной цивилизации — ни одного восхождения. Ни одного. Форма горы сама по себе вызывает вопросы. Кайлас поднимается из плоскогорья почти правильной четырёхгранной пирамидой. Грани ориентированы строго по сторонам света. Не "примерно по сторонам", не "около севера" — строго. С точностью, которой позавидует архитектор. Южная стена отполирована ветрами до зеркального блеска, а вертикальные борозды на ней делят склон с такой симметрией, что геологи до сих пор спорят об их происхождении. Официальная версия — температурная эрозия