«Знаю. Храню. Шепчу»

Глава вторая. Две вдовы Планерка закончилась, как всегда, ровно в десять. Специалисты зашуршали папками, загремели стульями, загудели негромкими голосами — кто-то уже на ходу обсуждал предстоящий объезд, кто-то торопился в лабораторию, а ветеринар Семён Иванович, пряча глаза, первым протиснулся к выходу, ещё переваривая утреннюю взбучку. Мария Алексеевна не стала его задерживать. Она знала: мужик он хороший, бывалый, просто зазнался немного за последние годы. Утро вторника мудренее утра понедельника — остынет, переварит, и к следующему понедельнику придёт уже с другими глазами. Даша и Наташа собрали свои бумаги и, перекинувшись парой фраз о кормах, тоже вышли. Даша, как всегда, приобняла Марию Алексеевну своей мягкой, пахнущей хлебом рукою, а Наташа лишь молча улыбнулась и поправила очки на цепочке. У неё была смена в лаборатории, и она вечно торопилась. В конторе наступила та особая тишина, которая бывает только после шумного сборища, когда ещё слышен гул голосов в стенах, а воздух

Глава 1 Сквозь широкие окна конторы колхоза «Рассвет» утренний свет лился ровно и щедро, заливая длинный стол с аккуратно разложенными папками. Здесь пахло машинным маслом и терпкой, чуть сладковатой прелью силоса, проникавшей из открытых форточек вместе с сырым дыханием полей. В кабинете царил деловой порядок: в углу кабинета красовался развесистый фикус, часы на стене шли точно, и даже стулья стояли строго по линеечке. В восемь утра здесь собирались специалисты: зоотехники главный, младший и селекционер с толстыми стёклами очков ветеринарные врачи — всё народ зрелый, с сединой в бородах и въевшимся в пальцы запахом дегтярного мыла. У каждого за плечами не один десяток лет работы, каждый корову по запаху отличит и по глазам прочитает, что у той болит. Но в это утро они сидели чинно, раскладывали свои блокноты и вполголоса переговаривались о приплоде и надоях, искоса поглядывая на дверь. Первыми, в кабинете появлялись три женщины. Они были здесь как свои — не гости, не приглашённые а

Анна всегда была скалой. Не в переносном, а в самом прямом, геологическом. Пока её муж Вадим метался в творческих поисках, ища себя то в фотографии, то в изготовлении дизайнерской мебели, Анна работала финансовым директором в крупной логистической компании. Она тащила на себе ипотеку, планировала отпуск, меняла резину на машине и умудрялась при этом выглядеть так, будто только что вышла из спа-салона, а не из душного офиса после четырнадцатичасового рабочего дня. Вадим, напротив, был человеком тонкой душевной организации. Его легко было ранить косым взглядом, несправедливой критикой или отсутствием вдохновения. Рядом с Анной он чувствовал себя защищенным, но иногда, глядя на её прямую спину и волевой подбородок, испытывал смутное, стыдное раздражение. Словно его лишили права на подвиг. Перемены в их жизнь внесла Лика — школьная подруга Анны, внезапно возникшая на пороге с историей о муже-абьюзере, отсутствии денег и полной жизненной катастрофе. Анна, не раздумывая, поселила её в гост

Рассказ В тех лесах, где даже «Нива» без лебёдки не проедет, а сотовая связь ловится только если встать на крышу туалета на одной ноге и молиться ветру, стоял дом Юрия. Городской он был мужик, аккуратный до педантизма, но судьба занесла его сюда по зову сердца — ухаживать за больной матерью. Мать ушла в мир иной, а Юрий так и остался. Говорил, что воздух здесь лечит, но соседки судачили: «Прирос он к саду своему, пчёлы его не отпускают». Сад у него был королевский — яблони до земли гнулись, а в ульях пчёлы жили в идеально выбеленных домиках. Сам же хозяин отличался такой чистоплотностью, что не каждая баба могла с ним тягаться: он полы в горнице дважды в день мыл не потому, что грязно, а потому что процесс доставлял ему эстетическое удовольствие. Бельё на верёвке висело ровнее солдатского строя. И вот в сентябрьскую пору, когда грибы ещё лезут из земли, а картошка молодая так и просится в чугунок, к нему нагрянули гости не простые — из самой Москвы, «по связям», как пояснил старший гру

Глава шестая. Последняя Алла родилась, когда Степаниде уже стукнуло сорок пять. Поздний, нежданный ребёнок, которого никто не ждал. Степанида списывала все приметы на климакс — приливы, тошноту по утрам, усталость. Думала, бабье лето заканчивается, пора и честь знать. А тут — хлоп! — и под сердцем шевельнулось. Она даже к врачу не пошла до пятого месяца, всё отмахивалась: «Само пройдёт». Не прошло. В ноябре, под самый снегопад, родилась девочка — лёгкая, как пёрышко, с огромными серыми глазами и чёрным пушком на голове. Николай, узнав, что у него дочь, впервые в жизни заплакал. Слезы текли по щекам, а он не вытирал — стоял у кроватки, смотрел на комочек и крестился. Степанида лежала усталая, но счастливая. Пятый ребёнок. Четыре орлана вылетели из гнезда, а эта — ласточка. Последняя. Воспитывать девочку оказалось труднее, чем мальчишек. Степанида умела командовать мужиками, умела спорить с председателем, держать в руках всю ферму. Но косички заплетать — нет. Бантики завязывать — тоже н

Глава пятая Любую мать спроси — самого беспутного ребёнка и ругают больше всех, и жалеют пуще других. Таким у Степаниды был Пашка. Четвёртый сын, родившийся в тот год, когда в Поручках закрыли начальную школу и детей стали возить в Глухово. С пелёнок он был непоседой — "шило в заднице", как говорил Николай. Пока старшие братья сидели за книгами или мастерили что-то, Пашка носился по деревне, как угорелый. Собирал вокруг себя ватагу таких же сорванцов — и по матюгам, которые гремели на всю округу, всегда можно было понять, где он. Матерился он, казалось, с первых слов. Не зло, не грубо — так, для связки, для куражу. Степанида хваталась за ремень, но редко била — отмахивалась только: «Отродье ты моё матерное! Кто ж тебя такому научил?» А он улыбался — нахально, весело, белозубо — и снова убегал. Деревенские мужики его любили: с Пашкой и работа спорилась, и выпить было в охотку. Он был как заводила — за ним все тянулись, и старшие, и младшие. И бабы — куда без них. Всё изменилось, когда в

Глава четвёртая Третий сын, Михаил, родился в тот год, когда в Поручках впервые провели электричество. Может, поэтому он и вышел весь из света, а не из тьмы болотной. Пока старшие братья — Иван с Петром — ладили с техникой да рыбацкими снастями, Мишка с малых лет тянулся к чему-то воздушному, нездешнему. Он читал запоем. В избе у Степаниды, где отродясь водились только учебники да колхозные ведомости, вдруг появились томики Есенина, Блока, а потом и вовсе — какой-то замусоленный сборник Высоцкого, привезённый автолавкой из райцентра. Мишка знал их наизусть. Мог читать часами, стоя на крыльце, глядя в закатное небо над болотами. Голос у него был глухой, но проникновенный, с хрипотцой. К пятнадцати годам он освоил гитару — старенькую, с прорванным верхним деком, найденную на чердаке сельского клуба. А потом и гармошку. Пальцы у него были длинные, тонкие, не мужицкие — материны пальцы, которые умели и доить, и винтовку собирать. На гармошке он играл так, что бабы в деревне плакали. Особ

Глава 3. Двадцать первое июля в Поручках наступало особенным утром — тихим, светлым, без обычной суеты. Степанида ещё затемно поднялась, зажгла лампаду перед Казанской иконой и распахнула окна, впуская в избу запах мокрой травы и речной прохлады. Сегодня был тот самый день, который она блюла строже любого колхозного плана: день Казанской иконы Божьей Матери, праздник всей окрестной земли. На ферме, конечно, нельзя бросить скотину — коров подоили пораньше, задали корм, и на том всё. Остальная работа — отставить. Даже председатель, зная характер Степаниды, не звонил с утра: знал, что бригадирша трубку не возьмёт, а если и возьмёт — такого наговорит, что век помнить будет. К девяти часам деревня зашевелилась. Бабы надели белые платки, мужики — чистые рубахи, детишки вцепились в букетики полевых цветов, собранных ещё на заре. Старик Егор — бывший псаломщик, единственный, кто помнил службу наизусть — вышел из своей покосившейся избы с потемневшим крестом в руках. Все потянулись к часовенке

Глава вторая О том, откуда взялся первый сын, Степанида не рассказывала никому. Даже Николаю — а он и не спрашивал. В деревне шептались поначалу, поглядывали на живот, с которым Степанида вернулась с фронта. А потом пришёл с демобилизации Николай, женился, записал мальца на себя — и забыли. Как отрезало. Но тайна осталась. И тайна эта была не постыдной — горькой. Как всякая любовь на войне. Фронтовые годы Степаниды выпали из общего бабьего ряда. Пока другие в санбатах да на кухне служили, она ушла в снайперы. Худощавая, с цепким глазом и руками, которые не дрожали перед выстрелом. Закончила курсы в Подольске, а там — эшелон на запад. Воевала на Белорусском фронте. На счету её было семнадцать подтверждённых целей. Награждена медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. В сорок третьем под Витебском её контузило — три дня не слышала ни звука, а потом прорвало, но с тех пор левое ухо плохо различало шёпот. И вот там, на фронте, в сорок пятом, и случилось то, о чём она молчала. Он был св

Глава первая Деревня Поручки лежала на семи ветрах, а точнее — на семи болотах. Озера кругом стояли темные, торфяные, словно пролитый чай, а лес подступал к околице такой стеной, что по утрам солнце пробивалось сквозь нее с трудом, лениво, будто нехотя бралось за свою дневную работу. Колхоз имени «Красной Зари» был большим, но Поручки считались в нем самым дальним околотком. Ферма на сотню коров — вот и всё богатство. Зато молоко здесь давали такое жирное, что ложка стояла. Изба Степаниды Кузьминичны стояла на пригорке, единственная в деревне с железной крышей — остальные-то крылись шифером, а то и дранкой. В избе этой всего было вдоволь: и тепла, и хлеба, и крику, и молчания. Муж её, Николай, мужик малого росту, с вечно потупленными глазами, словно всю жизнь свою прожил в чужой тени. А тень эта была велика — сама Степанида. Властная, широкая в плечах, с руками, которые умели и доить, и подзатыльник отвесить, и бумагу у председателя подписать. Баба — кремень, только искры летят. Глав