Юлия Гусь | Между Случаем и Судьбой

– Кирилл, ты к Каменной реке сегодня не ходи. – Это ещё почему? – Там следы. – Летом у реки всегда следы. Лоси, медведь, рыбаки. – Эти не звериные. Кирилл Сивцов поднял глаза от ружейного ремня и посмотрел на Устина, который стоял у калитки и мял в руках кепку. Парень был высокий, долговязый, с лицом ещё почти мальчишеским, хотя в плечах уже раздался. Обычно он говорил быстро, захлёбываясь словами, а сейчас будто каждое слово вытаскивал из себя клещами. – Чьи же? – спросил Кирилл. – Человечьи. – Ну и что? Может, рыбак прошёл. – Там берег мягкий после ночной воды. Видно хорошо. Левая нога волоком. И каблук кривой. Кирилл не сразу ответил. Он медленно положил ремень на лавку, вышел за калитку и прикрыл за собой дверь. День стоял такой жаркий, что даже старые брёвна дома пахли смолой, будто их только что строгали. Над деревней висел горячий, дрожащий воздух. Собаки лежали в тени и не лаяли, куры копались под лопухами, а от реки тянуло густым запахом тины. – Ты где это видел? – Ниже Большо

– Ты это людям понесёшь? Лида, ты серьёзно? Лидия Андреевна поставила противень на стол и не сразу ответила. Пирожки лежали ровными рядами, румяные, с блестящими боками. Она только что смазала их маслом, и кухня наполнилась таким запахом, от которого даже старые обои будто становились теплее. Борис стоял у плиты в домашних брюках и майке, держал один пирожок двумя пальцами, будто подобрал его не с чистого полотенца, а с земли. – А что не так? – спросила Лидия Андреевна. – Да всё не так, – он хмыкнул. – Начинки мало, теста много. Видишь, бок раздулся? Это не пирожок, а подушка с капустой. Он откусил, пожевал и поморщился. – Соль где? Забыла? Или решила, что люди у нас траву едят? Лидия Андреевна вытерла руки о фартук. Фартук был старый, в мелкий синий цветочек. Она надевала его, когда бралась за тесто. На груди осталось пятнышко муки, похожее на маленькое облако. – Эти пирожки для Татьяны Сергеевны, – сказала она. – У неё внуки приехали. Она попросила. – Попросила, – передразнил Борис.

– Мам, ты не смотри на меня так. Там дом крепкий. Печь есть. Воды наберёшь. Зиму спокойно переживёшь. Вера Степановна стояла посреди кухни и держала в руках чашку с остывшим чаем. Чашка была её любимая, белая, с голубой каёмкой. Павлик ещё маленьким пил из неё молоко, а потом она ругалась, что он оставляет на краю серый след от карандаша, потому что вечно делал уроки и ел одновременно. Теперь Павлик был взрослый, с дорогими часами на руке и раздражённой складкой между бровями. Он говорил с матерью так, будто торопился закончить неприятное дело до обеда. – На всю зиму? – спросила Вера Степановна. – Ну не на улицу же, – он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. – Домик твой, между прочим. Ты сама всегда говорила: пусть стоит, мало ли что. Марина, его жена, сидела у окна и смотрела в телефон. В разговор она будто не вмешивалась, только ногтем водила по экрану туда-сюда. Но Вера Степановна видела: слушает каждое слово. За окном стояли три новых коттеджа. Светлые, ровные, с тёмными крышами и

– Илья, ты только не смейся, но в Кедровом распадке ёлка стоит наряженная. – Какая ещё ёлка? – Обыкновенная. С игрушками. – В июле? – Вот и я говорю: в июле. А ты смеёшься. Илья Мезенцев снял с плеча рюкзак, поставил его возле крыльца и посмотрел на Ермолая так, будто хотел понять, шутит старик или опять услышал где-нибудь у магазина чужую байку и теперь несёт её дальше, как сорока блестящую пуговицу. Ермолай не шутил. Сидел на нижней ступеньке, держал в ладонях алюминиевую кружку с чаем и смотрел на реку. Лицо у него было обветренное, тёмное, в мелких морщинах. Такие лица у людей, которые больше разговаривают с водой и лесом, чем с соседями. – Кто тебе сказал? – спросил Илья. – Сам видел. – Где именно? – За Кривой протокой. Там, где старая звериная тропа на сухой гриве выходит. Ель стоит, а на ней шары, ленточки, шишки крашеные. И звезда наверху. – Может, ребятишки баловались? – Ребятишки туда не ходят. От деревни полдня пути, если без остановки. Да и шары старые. Не магазинные нынеш

– Ты одна туда не ходи, Варвара Никитична. – А кто сказал, что я одна? – А с кем же? – С головой своей пойду. Она у меня, слава Богу, пока не в сенях забыта. Тарас замолчал и только шапку в руках помял. Парень он был крепкий, плечистый, но перед Варварой Никитичной всегда робел. Не потому, что она строгая была, а потому, что в деревне все знали: если Варвара что решила, то спорить с ней всё равно что печную заслонку уговаривать не закрываться. Слушать выслушает, даже кивнёт, а сделает по-своему. Она стояла у ворот, подвязывала к санкам верёвку, проверяла узел. На санках лежали топор, небольшой мешок с сухарями, моток бечёвки, старый фонарь и свёрнутый тулуп. Мороз был крепкий, но ровный, без злобы. Снег под ногами поскрипывал чисто, будто свежий хлеб ломали. – Там нехорошо, – сказал Тарас уже тише. – Мужики вчера с реки пришли, говорили: дым видели. А кто топил, непонятно. Следов вокруг нет. – Следы снегом занесло. – Не занесло. Вчера пороша только к вечеру пошла. Варвара подняла на н

– Зоя Андреевна, вы опять принесли свою простыню? Римма Валерьевна даже не посмотрела на папку. Только откинулась в кресле, поправила на шее тонкую цепочку и улыбнулась так, что две сотрудницы у окна сразу опустили глаза. Зоя стояла у двери кабинета и держала распечатанный отчёт обеими руками. Пальцы немного замёрзли после улицы, бумага тихо шуршала. – Это свод по расходу материалов за квартал, – сказала она. – Там есть расхождения по третьему участку. Я выделила их жёлтым. – Жёлтым, – повторила начальница. – Как мило. Может, ещё цветочки нарисуете? Чтобы директору веселее было читать? За соседним столом кто-то коротко фыркнул. Не зло, скорее от неловкости. В отделе Римму Валерьевну боялись не за крик. Она почти никогда не кричала. Она умела смеяться так, что человеку потом хотелось убрать руки со стола, спрятать бумаги и стать меньше. – Там не для красоты, – ответила Зоя. – Если не показать расхождение сейчас, в конце года оно уйдёт в общий остаток. – Зоя Андреевна, – начальница нако

– Семён Иванович, а ты этот костёр не трогай. – Это ещё почему? – Потому что угли свежие. И вещь рядом лежит. Видишь? Семён Корнеев остановился так резко, что снег под его унтами сухо скрипнул. Молодой Павел, шедший следом, чуть не врезался ему в спину, но тоже замер и вытянул шею. Между двух старых кедров, в небольшой ложбине, чернело кострище. На первый взгляд обычное: несколько обгорелых сучьев, серый пепел, подтаявший круг снега вокруг. Таких мест в тайге встречалось немало, особенно там, где ходили охотники, рыбаки да сборщики шишки. Но Семён сразу понял: костёр этот был не старый. Пепел ещё не успел схватиться коркой, а тонкий дымок, почти незаметный, тянулся в сторону ручья. Кто-то сидел здесь недавно. Не вчера и не позавчера, а, может, утром. Может, всего час назад. – Назад отойди, – тихо сказал Семён. Павел послушно сделал шаг, но взгляд от костра не отвёл. – Человек тут был? – Зверь костров не разводит. – А вещь какая? Семён присел на корточки и осторожно, двумя пальцами, по

– Ирина Петровна, в отчёте не удивляйтесь, если не увидите свою фамилию напротив крупных клиентов. Ирина остановилась у стола с чашкой в руке. Кофе ещё не успел остыть, на блюдце лежало два кусочка сахара, хотя сахар она давно не клала. Просто взяла машинально возле чайника. Аркадий Семёнович стоял рядом с её рабочим местом и держал синюю папку. На обложке было аккуратно напечатано: «Годовой отчёт отдела продаж». От одного вида этой папки у Ирины заныло где-то под рёбрами. Не от страха. От усталости. – Почему не увижу? – спросила она. – Потому что клиентов мы теперь показываем по руководителям направлений. – «Северный дом» веду я. «Стройуют» веду я. «Берёзовую рощу» вернула я. – Ирина Петровна, – он улыбнулся так, будто разговаривал с капризным ребёнком, – не надо цепляться за фамилии. Клиент компании – это клиент компании. В отделе стало тише. Не совсем тихо, конечно. Где-то щёлкала мышка, за перегородкой шуршала бумага, в коридоре кто-то нёс коробку с образцами. Но люди уже слушали.

– Тётка Ефросинья, ты зачем опять три миски на стол поставила? Одна же живёшь. Старая женщина, стоявшая у печи, не обернулась. Она медленно сняла ухватом чугунок, поставила его на кирпичную подставку и только потом ответила: – Одна-то я одна. Да ночь нынче не одна будет. Парень у двери неловко переступил с ноги на ногу. Звали его Романом, он был из тех молодых, кто вырос уже не в тайге, а возле неё: знал, как выглядит кедр, умел отличить белку от соболя, но в лес ходил больше за грибами да за красивыми рассказами. На заимку к Ефросинье Трофимовне его послали из посёлка с солью, керосином и письмом от председательши: мол, перебирайся, бабка, ближе к людям, хватит одной сидеть за Семигорским увалом. – Ночь как ночь, – пробормотал Роман, снимая с плеча мокрый мешок. – Дождь только собирается. – Дождь не беда. Беда, когда человек до дождя дорогу потеряет, а после дождя сам себя перестанет слышать. – Опять ты загадками. – Загадками тайга говорит. А я уж как умею перевожу. Заимка Ефросиньи

– Вы правда думаете, что лучше меня понимаете рынок недвижимости? Елизавета Платоновна стояла у окна кухни и смотрела, как во дворе дворник сгребает мокрые листья к бордюру. Телефон она держала у уха левой рукой, правой прикрывала конфорку, чтобы чайник не заливало пеной. Разговор тянулся уже пятнадцать минут, хотя начинался с простого вопроса: почему риелтор без согласования пообещал покупателям скидку. – Я думаю, что свою квартиру понимаю лучше вас, Данила Арсеньевич, – сказала она. На том конце коротко хмыкнули. – Квартира ваша, спору нет. Но продажа – моя работа. И если я говорю, что цену надо опускать, значит, надо опускать. – Мы договаривались иначе. – Мы много о чём разговаривали. Вы могли не так понять. – Я поняла всё правильно. – Елизавета Платоновна, не обижайтесь, но вы в этих вопросах ничего не понимаете. Вы всю жизнь в библиотеке проработали. Книжки, карточки, тишина. А здесь живые деньги, переговоры, скорость. Дайте специалисту делать своё дело. Чайник зашумел, крышка за