Нина Быль

Звонок раздался в половине седьмого утра, когда Нина ещё не успела выключить будильник. — Доченька, папе плохо. Приезжай. Голос матери был ровный, без слёз — и именно это напугало больше всего. Когда мать плачет — значит, справится. Когда говорит спокойно — значит, всё по-настоящему. Нина натянула джинсы, сунула ноги в кроссовки. Лёша уже стоял в коридоре, держал ключи от машины. — Я с тобой. Ехали молча. Октябрь выдался сырой, дворники размазывали по стеклу мелкую морось. Нина смотрела на мокрые тротуары и думала: отцу шестьдесят восемь. Давление. Сердце. Два года назад — микроинсульт, после которого он стал путать слова и забывать, куда положил очки. Но держался. Ходил за хлебом, чинил кран, ругался на новости по телевизору. Жил. В больнице пахло хлоркой и кашей. Отец лежал в палате на четверых, маленький, незнакомый, с трубкой в носу. Мать сидела на стуле у окна, прямая, как линейка. Руки сложены на коленях. Пальцы белые. — Обширный инсульт, — сказал врач в коридоре. — Прогноз остор

— Подписывай, — Вадим положил бумаги на кухонный стол так, как кладут счёт в ресторане. Небрежно. Уверенно. — Там стандартные формулировки. Ничего особенного. Я взяла листы. Соглашение о разделе имущества, составленное каким-то его юристом. Двухкомнатная квартира — пополам. Машина — ему, потому что «оформлена на него». Бизнес — отсутствует, потому что «у него нет никакого бизнеса, Света, не придумывай». Я отложила бумаги. Налила себе чай. Вадим смотрел на меня с той снисходительной полуулыбкой, которую я хорошо знала. Он всегда так смотрел, когда был уверен, что выигрывает. — Мне нужно время подумать, — сказала я. — Сколько? — спросил он. — Недели три. Он пожал плечами. Три недели его устраивали. Он, видимо, думал, что я буду плакать, советоваться с подругами, звонить маме. Что за три недели я устану и подпишу. Он не знал, что я — аудитор. Нас с Вадимом развёл не он и не я. Нас развела его мама, Нелли Константиновна. Но это долгая история, и, честно говоря, не самая важная часть этого

Валера пришёл из школы в четверть третьего. Я услышала, как хлопнула дверь — не с размаха, а как-то глухо, словно нарочно тихо. Так он её не закрывал никогда. Обычно она или хлопает на весь подъезд, или скрипит, когда он пытается войти тихо и думает, что я не услышу. Но этот — приглушённый, какой-то поражённый стук — было что-то новое. Я вышла в коридор. Стоит. Портфель сброшен прямо на пол, куртка на одном плече, вторая рука болтается. Смотрит в стену. — Ты чего? — Мам. — Голос такой, будто не одиннадцать лет, а сорок. — Бабушка удалила мой дневник. Я не сразу поняла. Переспросила: — Какой дневник? — Ну электронный. На «ШкольникПро». Она говорит, там вирусы и вообще это баловство. Она зашла с моего планшета и нажала «удалить аккаунт». Там всё было. Все оценки за четверть. Я медленно присела на тумбочку для обуви. Именно медленно — потому что если быстро, то скажешь что-нибудь громкое, а Валера стоит рядом и смотрит на меня. Он всегда на меня смотрит в такие моменты. Проверяет реакцию

Вера пришла домой в половину восьмого вечера. Сняла туфли в прихожей — каблуки всё-таки давали о себе знать после восьми часов на ногах, — повесила пальто и услышала с кухни голос Жанны. Золовка приходила примерно раз в неделю. Иногда с мужем, иногда одна. Всегда без предупреждения, как будто звонить заранее было ниже её достоинства. Вера давно к этому привыкла. Привыкла и к тому, что Жанна умудрялась превратить любой разговор в маленькое унижение — не грубое, не в лоб, а вот так, вскользь, с улыбкой. — О, явилась, — сказала золовка, когда Вера вошла на кухню. — А мы тут с Димой сидим, чай пьём. Ты садись, не стесняйся. — Пауза, едва заметная. — В своём доме-то. Последнее было сказано с такой интонацией, которую трудно назвать прямой грубостью, но всё в ней было именно грубостью. Вера поставила сумку на стул и молча налила себе воды. — Устала? — спросил Дима, её муж. Он смотрел немного виновато. Он всегда смотрел немного виновато, когда рядом была Жанна. — Нормально. Клиент сложный по

Я открыла дверь своим ключом, скинула туфли и почувствовала запах маминого — нет, свекровиного — пирога с капустой. Галина Петровна пекла его только по особым случаям. День рождения? Нет. Годовщина? Тоже нет. Пятница, шестой час вечера, обычный рабочий день. В прихожей стояли чужие босоножки. Белые, на танкетке, тридцать седьмой размер. Новые. Я повесила сумку на крючок и прошла на кухню. За столом сидели трое. Мой муж Лёша — с таким лицом, будто ему только что сообщили о конце света, но попросили не паниковать. Галина Петровна — в парадной блузке, с накрученными волосами, при серьгах. И девушка. Лет двадцати пяти, светленькая, в платье с васильками, с аккуратным каре и растерянной улыбкой. — О, Кира! — Галина Петровна встала, одёрнула блузку. — Проходи, садись. Познакомься — Юленька. На столе стоял сервиз. Тот самый, парадный, с золотой каёмкой, который Галина Петровна доставала два раза в год — на Новый год и на Лёшин день рождения. Три чашки. Моей — четвёртой — не было. Как б

— Лизок, а ты правда за эти курсы деньги заплатила? Живые деньги? Зинаида Павловна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на невестку с тем особенным выражением — смесь жалости и превосходства, — которое Лиза за шесть лет брака научилась узнавать, как пожарную сигнализацию. — Повышение квалификации, Зинаида Павловна. Налоговое консультирование. Двенадцать тысяч за модуль. — Двенадцать тысяч! — свекровь ахнула так, будто речь шла о стоимости небольшого острова. — Вадик, ты слышал? Двенадцать тысяч за бумажку! Вадим сидел за столом, ковырял вилкой макароны и молчал. У него было лицо человека, который хотел бы раствориться в стене, но ещё не освоил эту технику. — Мам, ну это её работа... — Работа! — Зинаида Павловна села, налила себе чай и добавила три ложки сахара. Три. Лиза каждый раз считала. — Моя подруга Тамара — вот она работает. Бухгалтером на заводе тридцать лет. Без всяких курсов. А ты всё учишься и учишься, будто в школу не доходила. Лиза промолчала. Она давн

Звонок раздался в четверг, в половине седьмого утра. Марьяна ещё не успела налить кофе — стояла босиком на холодном кафеле кухни, держала турку над конфоркой и смотрела, как вздувается пенка. — Мам, — голос Димы в трубке был такой, будто кто-то выключил в нём звук и включил заново. — Папа умер. Марьяна выключила газ. — Когда? — Ночью. Мама нашла его утром. Он на диване... просто не проснулся. Марьяна поставила турку на стол. Кофейная пенка осела. — Я выезжаю с работы. Заберу тебя через час. — Не надо. Я за рулём. Буду через двадцать минут. Он повесил трубку. Марьяна стояла ещё минуту, глядя на экран. Потом пошла будить детей. Геннадий Палыч — свёкор — был человеком негромким. Всю жизнь проработал прорабом на стройке, потом вышел на пенсию, сидел на балконе в трёхкомнатной квартире на улице Строителей в Калуге и смотрел вниз, на двор. Курил тонкие сигареты и молчал. Марьяна за восемь лет брака слышала от него, может, штук двести фраз — и половина из них были «передай соль» и «ну, будем

Кира узнала, что её машины больше нет, на девятый день в больнице. Не от мужа. Не от свекрови. Не от подруги. От девушки из страховой компании, которая позвонила уточнить данные нового владельца. — Кира Андреевна, вы подтверждаете смену собственника транспортного средства? — голос был вежливый, дежурный, слегка скучающий. Кира лежала в палате на четвёртом этаже хирургического корпуса областной больницы в Калуге. Сначала — аппендицит. Казалось бы, ерунда, вырезали и через три дня домой. Но на вторые сутки поднялась температура, начался перитонит, и её снова повезли в операционную. Потом — антибиотики, капельницы, строгий постельный режим. Двенадцать дней в общей сложности. Двенадцать дней, когда мир сузился до размеров палаты с тремя кроватями, тумбочки с йогуртом и телефона на зарядке. Муж Вадим приезжал через день. Привозил яблоки и кефир, говорил, что дома всё нормально, что Полинка ходит в садик, что кот здоров и даже не скучает. Кира верила. А чего не верить — десять лет вместе, до

— Лен, ну хватит уже чемодан перебирать. Чисто, грязное — потом разберёшь, — Костя стоял в прихожей и нетерпеливо перекидывал ключи от машины из руки в руку. Лена Савельева — тридцать четыре года, юрист по жилищным спорам в консультации «Право и дом», — бросила мокрый купальник обратно в чемодан и застегнула молнию. Десять дней в Анталии. Первый нормальный отпуск за три года. Загорела, отоспалась, даже с мужем не поругалась ни разу — рекорд для семьи, которая четыре года делит трёхкомнатную квартиру со свекровью Зинаидой Павловной. — Поехали, — Лена подхватила сумку. — Мне завтра к девяти в контору, хочу хотя бы вещи разобрать и бельё в стирку кинуть. Костя загрузил багажник, сел за руль. За окном пролетал вечерний Рязанск — город не маленький, но и не тот, где можно затеряться. Лена листала телефон. Ничего особенного: мама прислала фото яблочного пирога с подписью «урожай в этом году — бешеный», подруга Женя скинула мем про свекровей. Лена усмехнулась. Если бы Женя знала половину тог

Очередь в «Пятёрочке» двигалась медленно, и Лена уже третий раз проверяла время на телефоне. Шестнадцать сорок. Через двадцать минут садик закрывается, а она стоит тут с пакетом молока и бананами, потому что Тёмка утром сказал: «Мам, хочу блинчики с бананом». И попробуй откажи, когда четырёхлетний человек смотрит на тебя такими глазами, будто ты лично отвечаешь за всё мировое счастье. Лена расплатилась, запихнула продукты в рюкзак и почти бегом двинулась к садику. Городок Верхнеозёрск — не Москва, тут всё рядом: от магазина до «Солнышка» — семь минут быстрым шагом. Мимо аптеки, мимо ларька с шаурмой, через двор с качелями, где летом собираются мамочки с колясками, а сейчас, в ноябре, только ветер гоняет сухие листья по пустой площадке. У калитки она перевела дух, поправила шапку и нажала кнопку домофона. — Группа «Ромашка», за Шевцовым. Щёлкнуло. Лена поднялась по ступенькам, толкнула тяжёлую дверь — и упёрлась в Зинаиду Павловну, воспитательницу. Та стояла в коридоре, скрестив руки на