Зеленая лампа

ЛУЖА. Когда я зашла в магазин, то увидела возле прилавка лужу. Не знаю как она там появилась, но думаю, что продавцы ее просто не заметили, поэтому и не убрали. Я заняла очередь и за мной встала женщина. Затем забежала молоденькая девушка, которая не заметила лужу и наступила на неё так, что брызги полетели во все стороны и попали на всех кто стоял в очереди. Девушка смущённо извенилась. Очередь отреагировала на эту ситуацию по разному. Кто - то улыбнулся, кто начал стряхивать молча воду и лишь женщина, которая стояла за мной, устроила скандал. Она обозвала это юное создание так, что всей очереди стало стыдно на за извенившеюся девушку, а за скандалившую женщину. Настроение у всех было испорчено. Мы сами очень часто не думаем о последствиях, которые сами же создаём. А потом удивляемся: откуда у нас инфаркты и инсульты. И так хочется сказать: "Давайте относится друг к другу доброжелательно и с любовью. Лидия Дойнеко г. Барнаул

ПОДСНЕЖНИКИ Их мохнатенькие ростки пробиваются еще тогда, когда не всюду сошел снег. Правда, ни разу не видел, чтобы подснежник прорастал непосредственно из-под снега. Может, мне просто не везло? Когда мы жили в Эвенкии (с 1989 по 2011 годы), я одно время плотно занимался своим здоровьем и по утрам, с ранней весны и до глубокой осени, совершал длительные пробежки, от своего дома до телетрансляционной станции на берегу Нижней Тунгуски - туда и обратно километров шесть, пожалуй. И вот когда появлялись первые подснежники (а они дружно высыпали в начале мая на освободившемся от снежного покрова крутом береговом склоне, обычно двух цветов – белые и фиолетовые) я, хоть и знал, что растения эти рвать нельзя, все же не мог удержаться, чтобы не набрать небольшой букетик прохладных и бархатистых на ощупь скромных цветов и не порадовать ими любимую жену. Обратно я бежал не так споро, потому как в одной руке бережно сжимал этот букетик и время от времени подносил его к носу. Вопреки распространенному мнению, подснежники все же пахнут, очень тонко, но пахнут – свежестью, растаявшим снегом, просыпающейся после долгой зимы землей. Когда я вбегал в поселок, похрупывая намерзшими за ночь корочками льда на лужицах, тут уже было не до сантиментов – в другой руке у меня всегда была палка, отбиваться от бродячих собак. Они очень не любят бегущих в одиночестве людей и стараются обязательно их покусать. Когда эти лохматые бомжи однажды чуть не оторвали мне каблук на кроссовке, а в другой раз разодрали штанину совершенно новенького спортивного костюма, я и стал брать с собой на пробежки эту палку, которая всегда стояла наготове в прихожей. Ну, вот я и во дворе своего дома. Сдерживая дыхание, поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, отпираю своим ключом дверь, разуваюсь и на цыпочках прохожу в уже ярко освещенную ранним весенним солнцем спальню. Рыбка моя еще спит. Я кладу рядом с ее головкой тут же рассыпающийся по подушке букетик мохнатых белоснежных и фиолетовых цветов. И Светланка просыпается от их тонкого, свежего аромата, улыбается мне и говорит: - Спасибо, милый! И мы оба знаем: эти скромные, неброские цветы с едва уловимым запахом весны лучше всяких роз и прочих дорогих и экзотических видов оранжерейной красоты… Марат ВАЛЕЕВ.

Пуля Каждый день Джек выходил на прогулку с хозяйкой, во время которой они кормили птиц и бездомных кошек. Это условие было обязательным, особенно зимой, когда и птицам и бесприютным животным приходится особенно тяжело. Джек, как настоящий джентльмен, нес пакет с кормом. Сначала они кормили голубей. Птицы, завидев их слетались со всех сторон и стремительно набрасывались на еду. Недалеко от этого места на теплых люках их ждали голодные кошки, которые завидев Джека с хозяйкой, бежали им на встречу, и пока Мила раскрывала упаковку с кормом, мяукали и терлись о ее ноги. Когда миссия «накорми друзей» завершалась, Джек с хозяйкой не спеша шли в сторону дома. Пес обнюхивал все деревья, внимательно читая собачьи послания. И вот, в один из дней, проходя мимо автобусной остановки, они заметили женщину, которая наклонилась и разговаривала с собакой, лежавшей на картонке. -Пуля, ну поешь, пожалуйста, - уговаривала пса женщина, - Сколько дней голодаешь, сдохнешь же. Пес отворачивался от еды, клал морду на лапы и прикрывал глаза. -Ну что ты будешь делать!? - в отчаянии воскликнула женщина. -А что произошло? - спросила Мила. -А кто его знает, - ответила женщина, - Пес лежит здесь который день, а хозяина не видно. А история такова… Пса зовут Пуля. Назвали его так, потому, что во время прогулок он так стремительно срывался с места и бежал, что казалось он летит. Хозяин его, одинокий мужчина уже пенсионного возраста. Пошел он как-то мусор выбрасывать и нашел щенка в картонной коробке. Малыш скулил и жалобно смотрел на человека. Сердце мужчины дрогнуло, он нагнулся, взял песика на руки и щенок тут же стал облизывать мужчине лицо, выражая свой восторг от встречи с этим замечательным человеком. Конечно, Василий Петрович ( так звали мужчину ), забрал малыша домой. Пес оказался дворнягой, но это не помешало ему вырасти очень умным, веселым и общительным. Особую симпатию Пуля испытывал к малышам. Завидев карапуза, пес срывался с места и стремительно подбегал к ребенку, садился перед ним, смешно тявкал и подавал лапу. У детей это всегда вызывало восторг. Пуля всюду сопровождал хозяина. Ждал его у магазина. Очень внимательно наблюдал за дверью. При этом, всякий раз как кто-то выходил, он наклонял голову на бок, одно ухо у него торчало вверх, а другое свисало вниз, и вид у него был уморительный. Завидев выходящего из магазина хозяина, он тявкал, вставал на задние лапы и кружился. -Цирк, да и только! - говорили люди, завидев это зрелище. Вобщем Пуля и Василий Петрович жили и не тужили, и все у них было хорошо, да вот что-то сердце у Петровича стало пошаливать. И в один из дней, они с Пулей, как всегда, вместе вышли на улицу и отправились к автобусной остановке. Подошел автобус, Василий Петрович погладил пса и сказал, - Жди, я в поликлинику, туда и обратно, это быстро. Мужчина сел в транспорт, а Пуля остался ждать. Он был уверен, что хозяин обязательно придет, ведь он его никогда не подводил. И потом они пойдут в магазин, и ему купят ливерной колбасы, которую Пуля очень уважал. А вечером, под звуки телевизора, он будет дремать у ног хозяина. Но вот шли часы, а его человека все не было. Не появился он и на следующий день и еще через день. Но Пуля продолжал ждать, ведь его дорогой хозяин сказал, что придет. Он безучастно лежал на картонке, которую добрые люди принесли для него. Они принесли и коробку, а маленькая девочка постелила туда одеяло своей куклы. Но Пуле было все равно, он лежал, и равнодушно смотрел на голубей, за которыми раньше любил гоняться и на кошек, которых частенько загонял на дерево. Все это потеряло смысл. На него падала снежная крупа, было холодно, в животе урчало, но все это было сейчас не важным. Он тосковал по хозяину. Но его человек, сказал ждать. И Пуля оставался на месте и ждал. А в это время, Василий Петрович боролся с коварной болезнью, которая неожиданно уложила его на больничную койку. Лекарства и уход делали свое дело, но душа болела за пса. Мужчина знал, что его верный друг будет ждать его и от мысли, что он один, голодный и мерзнет, его сердце сжималось от жалости. -Вам нельзя нервничать,- говорили врачи. А как тут не нервничать? – думал Василий Петрович. И от бессилия и печали у него текли слезы. Зашла медсестра ставить вечерние капельницы. -Машенька, - обратился Василий Петрович к девушке, - Я могу вас попросить об одолжении? От этого зависит жизнь одного живого существа и моя тоже. Девушка удивленно подняла брови. -Ваша жизнь? - спросила она. -Выздоровление точно, - ответил мужчина. -Слушаю вас, - произнесла Мария. -Понимаете, на остановке меня ждет моя собака, - сбивчиво и торопливо начал рассказывать Василий Петрович, - Я ему сказал ждать и он не уйдет. Он должен понять, что я скоро его заберу, что я его не бросил. Прошу вас, пожалуйста, тут рядом, совсем, близко. Можете купить ему ливерной колбасы и отдать вот это?- и мужчина, немного смущаясь, протянул девушке свой носок. Только надо положить в пакет, чтоб запах сохранился,- и мужчина еще больше засмущался. Мария с пониманием отнеслась к просьбе больного и после смены, забежав за колбасой, отправилась проведать пса. -Привет! - сказала девушка, присаживаясь на корточки перед собакой. Пуля даже не повернулся, - Смотри, твоя любимая ливерная колбаса, поешь чуть чуть. Собака не шевелилась, как будто ничего не слышала. -А что ты скажешь на это?- и девушка раскрыла перед псом пакет с хозяйскими носками. Пуля вскочил, схватил носок и заскулил. Потом так же с носком в зубах он начал описывать стремительные круги вокруг девушки. Подбежал к ней, и стал кружить на задних лапах. Положил носок на землю, подпрыгнул и облизал ей лицо. -Вот и хорошо, - засмеялась Маша, - расскажу твоему хозяину, что все с тобой нормально. На следующий день, Джек с хозяйкой, во время прогулки видели повеселевшего Пулю, который радостно бегал с какой-то тряпкой в зубах. Надо сказать, что с того с момента, как медсестра принесла для пса весточку от его хозяина, ситуация в корне изменилась. Пуля с удовольствием стал принимать пищу от людей, задорно бегал и всем показывал хозяйский носок, как бы тем самым говоря, - да, он скоро придет и заберет меня, он никогда меня не обманывал! И в больнице, Василий Петрович, узнав, что Пуля повеселел и стал есть, тоже быстро пошел на поправку. С тех пор прошло много времени и сейчас, каждый день можно увидеть Василия Петровича, сидящего в парке и рядом верного пса Пулю, который все меньше бегает и все больше сидит рядом с хозяином и смотрит на него глазами полными любви и преданности. И Пуля, каждый раз встречаясь с Джеком, любит повторять эту счастливую историю, весело тявкает, наклоняет голову набок, и одно ухо у него торчит вверх, а другое смешно свисает вниз. #Аннавишневская#

Жорик Спокойная жизнь в доме закончилась в тот день, когда Джек нашел на улице попугая. Мила увидела, что пес что-то несет во рту, и скомандовала: «Фу, выплюнь!» И Джек выплюнул. Птичку. Серого попугая, как потом выяснилось, породы Жако. Как он оказался зимой на улице, неизвестно. Однако Джек подобрал беднягу, который, наверное, уже мысленно попрощался со своими африканскими родственниками, сложил лапы и приготовился умирать. Мила взяла на руки несчастную птицу. Попугай открыл один глаз, сказал: «Привет», и отключился. Дома реанимационные мероприятия продолжились. Найденыша разместили рядом с батареей в картонной коробке. Ночь прошла спокойно. Попугай пришел в себя и отогрелся. А утром Джек пошел гулять с хозяйкой, а Боню разбудил голос: — Привет! Жорик пришел. Вставай! Кошка открыла один глаз и опять закрыла. Попугай потоптался рядом и, не видя никакой реакции, приблизился, клюнул кошку прямо между глаз, отскочил на безопасное расстояние и заорал: «Утро, кофе, физкультура! Утро, кофе, физкультура!» Боня вскочила и погналась за бестактной птицей, чтобы преподать ей урок. Попугай уходил от преследования с криками: «Живым не дамся! Уйди, противная!» Он заскочил на столешницу, кошка за ним. Чашки полетели на пол и с жалобным звоном разлетелись вдребезги. Попугай завис на шторе, Боня прыгнула за ним. Штора упала и накрыла обоих. Выпутавшись из ткани, кошка в великолепном прыжке схватила попугая, но в лапах осталась лишь часть красного хвоста. Птица спряталась в угол, где стоял фикус. Боня попыталась достать его лапой, попугай прыгнул на цветок, Боня за ним. Цветок перевернулся, попугай улетел, кошка испачкалась в земле. — Не достанешь, не достанешь! Жорик молодец, — орал попугай уже со шкафа. Как раз в этот момент вернулись с прогулки хозяйка с Джеком. — Так ты оказывается Жорик? — уточнила Мила. — Жорик, Жорик, — радостно ответил попугай, расхаживая по шкафу. — Да, я вижу, вы подружились с Боней, — сказала девушка, оценив масштаб разгрома. Пришлось Боню с Джеком, во избежание дальнейших столкновений, запереть на балконе. — Говорила тебе, не подбирай всякую гадость на улице, — ворчала кошка, — так нет, еще и домой принес этого вредителя. Из-за него мы теперь в запрете сидим. — А я что? — оправдывался Джек, — Жалко, замерзла бы птичка. — Да, а теперь она отмерзла и бьет меня по голове с утра, и еще и орет как ошпаренная. — Наверное, у нее стресс, — предположил пес. — Стресс у меня, — уточнила кошка, — а он психоприпадашный, этот Жорик. Это ж надо до такого додуматься, чтобы спящего по голове клюнуть! День прошел без происшествий. Только иногда из комнаты доносились вопли попугая: — Жорик, хороший! Отойди! — неизвестно к кому обращался пернатый. — Так и запишем. Кто там? С работы пришла Мила: — Жорик, посмотри, что я тебе купила. — И девушка поставила на пол клетку. Попугай слетел со шкафа, обошел клетку вокруг и, глядя на Милу желтым глазом, сказал: «Изоляяяяция?» Так и запишем, — и взлетел обратно на шкаф. Мила покормила Боню с Джеком, поужинала сама, а попугай все сидел, нахохлившись, на шкафу. — Жорик, кушать будешь? Иди сюда, скорее. Попугай соизволил спланировать на стол и, прохаживаясь вокруг тарелок, произнес: «Голодно, холодно, подайте, кто может. Жорик голодный». А потом, переходя на крик: «Жрать давай, быстро!» Мила аж подскочила. Не привыкла она, чтобы всякие попугаи на нее голос повышали. Боня, повернувшись к Джеку, сказала: — А я ведь говорила, что он припадошный, этот ваш Жорик. Вон как орет. Давай, отнеси его обратно, где взял! А еще лучше с балкона его выкинуть, — мечтательно произнесла кошка. — Что это? Нет, нет, нет! Жорик хороший! Уйди, противная! — продолжал скандалить попугай. — У него точно стресс, — подытожил пес. — У него с кукухой плохо, — выразила свое мнение кошка. На ночь попугая заперли в клетке. Ночное время прошло спокойно. А утром все повторилось. Пока Мила гуляла с Джеком, Жорик открыл клетку, подкрался к Боне и заорал: «Утро, кофе, физкультура!» Кошка, недолго думая, вскочила и погналась за птицей. В процессе преследования пострадала ваза с цветами, несколько тарелок и флакон духов. Попугай взлетел на шкаф и оттуда дразнил кошку: «Не поймаешь, не поймаешь! Жорик, хороший, Жорик молодец!» В этот момент пришла Мила с Джеком. В квартире валялось разбитое стекло, и стоял терпкий запах духов. — Ой, — сказала Мила, — духи. — Духи, — подтвердил со шкафа попугай, — Жорик хороший, Жорик умный! — Что ж мне делать с этим хорошим Жориком? — задала сама себе вопрос Мила. — Поцелуй птичку, — посоветовал попугай. — В супе его сварить нужно, — пробурчала себе под нос Боня, вылизывая шкуру. С тех пор кошку запирали на балконе, и Жорик мог только стучать в стекло и кричать: «Ку-ку! Открывай! Жорик пришел!» Шло время, все уже привыкли к Жорику, и хозяйка находила его забавным. С Джеком у попугая складывались дружеские отношения. Обычно пернатый приземлялся к Джеку на голову, заглядывал в глаза и произносил: «Привет! Как дела? Пить будешь?» К Миле же он садился на плечо и начинал ворковать: «Жорик хороший! Давай поцелуемся! Поцелуй птичку». А вот с Боней как не пошло с первого дня, так и продолжалось. Никак по утрам кошка не хотела вскакивать по команде «Утро, кофе, физкультура». А в остальном все было хорошо. Но вот в один из дней, это было летом, Мила гуляла с Джеком, а Боня сидела на балконе и наблюдала, как пес весело играет со своей подружкой Джесси. И вдруг, неизвестно откуда, выскочил черный кобель, набросился на Джека, повалил его и схватил за горло. И начался ужас. Мила и хозяйка Джесси кричали и бегали вокруг, пытаясь разнять собак. Боня с балкона истошно орала: «Мяуууу!» А Джек от удушья уже хрипел. И тут, с криком «Наших бьют!», на дерущихся собак спикировал Жорик и приземлился точно на голову черному псу. Черный мотнул головой, и попугай отлетел в сторону. — Щас, щас, щас, — скандировал попугай, заходя с тыла. — Щас, щас, щас, — повторил Жорик, прицелился и вцепился мертвой хваткой в колокольчики злобной псины. На этом нашу историю можно было бы и закончить, потому что зло было наказано, наши победили. Но хотелось бы несколько слов сказать о дальнейшей судьбе попугая Жорика. После этого случая отношения домочадцев к нему сильно изменились. Джек перестал ворчать, когда попугай таскал его кости. Боня позволяла есть свой корм и уже не пыталась выщипать ему перья, когда он будил ее утром. А Мила теперь, угощая его кусочками яблок, повторяла: «Ты мой герой! Солнышко мое!» И Жорик, с чувством собственного достоинства, прохаживаясь по краю шкафа, говорил: «Жорик герой! Жорик хороший! Жорик солнышко!» #аннавишневская#

Это написал поздний Жванецкий, всю свою жизнь критиковавший Советскую власть: О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ. «Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной. У неё не было на это времени. Да и желания не было. Простой она была. Всю жизнь, сколько помню, она работала. Много. Очень много. Занималась всем сразу. И прежде всего — нами, оболтусами. Кормила, как могла. Не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила качественным, натуральным сыром, колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу. Учила. Совала под нос книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет. В кукольные театры, в ТЮЗ. Позже — в драму, оперу и балет. Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы. И взрослели, умнели, мудрели, получали степени, ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё. А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ. На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос. Она всё время куда-то нацеливала нас. Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади. Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека. Она не была благодушно-показной и нарочито щедрой. Она была экономной. Бережливой. Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее. Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного. Зато все они были отменного качества — и кинокартины, и одежда, и косметика, и детские игрушки. Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча. Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала. Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила. Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало. И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз. Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла. Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра. Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет. Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала. И ушла. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда. Вот так и живём с тех пор. Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь. Счастливы мы? Не знаю. Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда. Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства. Спасибо тебе! Не поминай нас плохо. И прости. За всё! Советская Родина» Михаил Жванецкий.

ДЯДЯ И РАДИО В 60-е я гостил у родни в Татарстане, в семье дяди, отцова младшего брата. Утром сидим, чаевничаем, на стене хрипит и кашляет радио, по-моему, еще даже то, черная круглая тарелка. И колхозный бригадир ведет разнарядку, на татарском, естественно, языке. Мунир-абый глуховат, потому отставил в сторону чашку с чаем, ладонь ковшиком у уха выставил к приемнику и напряженно слушает. И вот наконец бригадир сказал, куда идти сегодня работать и дяде Муниру (он разнорабочий). Тот, сквозь, пение самовара на столе, наше пошвыркивание чая из блюдцев и хруст разгрызаемого комкового сахара толком, видимо, не расслышал. И, досадливо махнув в нашу сторону рукой - тише вы! - громко переспросил: - Куда, куда мне идти? И радио голосом бригадира терпеливо повторило: - А для Мунира Валеева еще раз говорю: сегодня он работает на сеновале!.. Марат ВАЛЕЕВ.

Сбежавшая дочь Вечер тогда был - не приведи Господь. Метель кружила вторые сутки, света белого не видать, только снег в окна швыряет горстями. Я сижу, карточки перебираю и вдруг - стук в дверь. Слабый такой, неуверенный. Словно птица подбитая крылом бьется. Я аж вздрогнула. Кого нелегкая принесла в такую погоду? Накинула шаль на плечи, иду открывать. Засов отодвинула, дверь толкнула - а ее ветром рвет из рук. На пороге стоит... тень. Человеком-то назвать страшно. Пальтишко легонькое, кургузое, совсем не по нашей зиме, на ногах сапожки тонкие, стоптанные донельзя. А лицо... Матерь Божья! Синее всё, губы в ниточку сжаты, а глаза горят лихорадочным огнем, страшным таким, отчаянным. - Семёновна... - шелестит, и голос срывается, как струна лопнувшая. - Пусти... Христа ради. Я пригляделась - и сердце у меня в пятки ушло. Охнула я, руками всплеснула. - Лена?! Ты ли это, девка?! Елена Кузьмина. Дочка Анны Ильиничны, нашей учительницы бывшей. Пятнадцать лет её в селе не было. Упорхнула тогда, в девяностых еще, молодая, красивая - кровь с молоком. Коса до пояса, глаза как омуты, парни за ней табунами ходили. Кричала: «Не сгнию я в вашей дыре! В город поеду, человеком стану!». И вот - стала... Стоит передо мной, трясется мелкой дрожью, зубы о зубы стучат. От той красоты только глаза и остались, да и те тоской налиты по самый край. Затащила я её в тепло, к печке усадила. Давай сапоги с неё стягивать - а они к ногам примерзли. Пальцы у неё ледяные, не гнутся, кожа шершавая, в цыпках. Не руки городской барыни, ох, не руки... - Ты откуда ж, горе луковое? - Где пропадала столько лет? Мать-то все глаза проглядела. При слове «мать» Ленка вздрогнула, будто я её кнутом стеганула. Сжалась в комок, голову в плечи втянула. - Семёновна, - шепчет, а слезы по грязным щекам текут, дорожки прокладывают. - Не пустит она меня. Выгонит. Я ведь... я ведь не просто так уехала тогда. Замолчала. Только всхлипывает. Я ей кружку с горячим чаем в руки сую, а она удержать не может, расплескивает. - Говори, - говорю строго. - Чего натворила? - Я... - выдыхает. - Я у неё деньги украла. Всё, что она с отцом покойным копила. «Гробовые», и на ремонт, и на черный день... Шкатулку полную выгребла и сбежала. Записку оставила: «Верну в сто раз больше, когда богатой стану». Повисла тишина в медпункте. Только ходики на стене: тик-так, тик-так. Словно гвозди забивают. - Ох, Лена, Лена... - покачала я головой. - Знали мы. Догадывались. Хоть Анна и молчала, как партизан. - Я всё профукала, Семёновна, - зарыдала она в голос, уткнувшись мне в колени мокрым лицом. - Бизнес прогорел, муж бросил, квартиру за долги забрали. Коллекторы по пятам ходят, угрожают... Бежала я. Думала, пересижу тут, спрячусь. А теперь страшно... Как я ей в глаза посмотрю? Я же воровка! Я же жизнь ей сломала! Лучше бы я в лесу замерзла! Глажу я её по волосам - жестким, стриженым, седина уже пробивается, а ей ведь всего тридцать пять. Жалко мне её, дуру. Но мать её мне жальче. - Вставай, - говорю. - Нечего тут сырость разводить. Мать есть мать. Анна Ильинична у нас кремень, но сердце у неё живое. Пойдем. Негоже тебе по чужим людям мыкаться, когда родной дом рядом. Повела я её. Идем по улице, ветер в лицо бьет, с ног сбивает. Ленка за меня цепляется, еле ноги волочит. Страх её держит крепче мороза. Подходим к дому Ильиничны. Окна светятся теплым, желтым светом. Дом-то у неё справный, хоть и старый. Наличники резные, отец Ленкин ещё делал, царствие ему небесное. Только забор покосился немного, да у крыльца снега намело - некому чистить. Ленка у калитки встала, как вкопанная. - Не могу, - хрипит. - Семёновна, не могу! Развернись, уйду я. Где нибудь переночую. - Ишь чего удумала! - рассердилась я. - Марш домой! Постучала я. Громко, по-хозяйски. Открыла Анна Ильинична быстро. Она всегда такая была - строгая, собранная. Всю жизнь математику в школе преподавала, порядок любила во всем. Сейчас уж на пенсии давно, ссохлась вся, стала маленькая, сухонькая, но спину держит прямо, как жердь. Увидела нас. Взгляд у неё поверх очков - острый, пронзительный. Сначала на меня глянула, потом на Ленку. Я дыхание затаила. Думаю: сейчас как крикнет, как проклянет... Имеет право ведь. Пятнадцать лет ни звонка, ни письма, деньги украла, мать одну оставила. А Ильинична стоит, смотрит. И лицо у неё каменное, ни жилки не дрогнет. Только рука, что косяк двери сжимала, побелела. Ленка голову опустила, ждет приговора. - Ну, здравствуй, дочь, - говорит вдруг Анна Ильинична. Голос ровный, спокойный, будто Ленка за хлебом выходила, а не на полжизни исчезла. - Чего на пороге стоять? Заходите, избу выстудите. И отошла в сторону. Зашли мы. В доме чистота - ни пылинки. Половички домотканые, скатерть на столе крахмальная, белая. В углу иконы, лампадка теплится. Пахнет сушеными яблоками и воском. Только вот смотрю я своим фельдшерским глазом и вижу то, чего Ленка с перепугу не приметила. Не богато живет Ильинична. Ой, не богато... Занавески на окнах - те самые, что еще при Ленке висели, застиранные до прозрачности. Пальто на вешалке - драповое, старое, воротник молью побит. Валенки у печки подшиты-переподшиты. В серванте пусто - ни конфетки, ни пряника, только сухари в вазочке. Сели за стол. Ильинична молча достала чашки - парадные, с золотой каемкой, что берегла для гостей. Чай разливает, руки не дрожат. - Ешьте, - говорит и сухари придвигает. - Пирогов нынче не пекла, не обессудьте. Ленка чашку двумя руками держит, греется. А сама глаза поднять боится. - Мама... - начала она, голос сиплый. - Я... у меня там... в городе... бизнес свой. Фирма большая. Муж - директор. Я так... проездом. Дай, думаю, заскочу, проведаю... На денек... Врет. Врет и не краснеет. Видно же, что врет. Какая фирма, когда сапоги каши просят? Какой муж-директор, когда в глазах голод? А Ильинична сидит напротив, руки на коленях сложила - узловатые такие руки, в старческих пятнах, натруженные. Слушает. Кивает. - Хорошо, - говорит. - Хорошо, что бизнес. Хорошо, что муж. Рада я за тебя, Лена. И ни слова упрека. Ни вопроса: «Где ж ты была?». Ни намека на деньги. Засиделась я у них допоздна. Чай пили, о погоде говорили, о соседях - о пустяках всяких. А в воздухе напряжение висит, хоть ножом режь. Вижу, Ильинична каждое слово дочери ловит, как драгоценность, разглядывает её, худую, изможденную. А Ленка всё врет и врет про свою счастливую жизнь, а сама куском сухаря давится. Пора мне и честь знать. - Ну, - говорю, вставая, - пойду я, Анна Ильинична. У самой кот некормленый, да и печь прогорела поди. Ленка на меня глазами зыркнула - с испугом. Не хотела, чтоб я уходила. Страшно ей с матерью один на один оставаться. С совестью своей страшно. Но я ушла. Негоже мне встревать, когда родные души, пусть и искалеченные, встретились. Им самим переболеть надо. Пришла я домой, а сон не идет. Лежу, ворочаюсь. Ветер за окном воет, и чудится мне в этом вое Ленкин плач. Вспоминаю я, как эти пятнадцать лет Ильинична жила. Ох, как она жила... Помню, встретила её как-то на рынке в райцентре. Стоит она в ряду, где бабушки торгуют, и носки шерстяные продает. А сама прячется, лицо платком закрывает - стыдно ей, учительнице заслуженной, торговкой стоять. Я подошла тогда, спрашиваю: - Анна, ты чего это? Пенсии не хватает? А она глаза отвела: - Хватает, Семёновна. Просто... ремонт затеяла. Обои хочу поменять. А потом вижу - она грибы сушеные мешками сдает перекупщикам. За копейки сдает, а сама в лесу с утра до ночи горбатится, спину не разгибает. И всё в том же пальто старом. И всё худеет. Бабы в деревне судачили: «Чего это Анна? Копит, что ли? Скрягой стала на старости лет». А она, бывало, придет ко мне давление мерить, я ей: «Анна, купи себе витаминов, бледная ты, гемоглобин низкий». А она улыбнется только, тонко так: «Ничего, Семёновна, крапивы попью, она полезнее. Витамины нынче дороги». Всю ночь я продумала. Сердце не на месте. Чует моё сердце - беда там. Или Ленка сбежит со стыда, или у Ильиничны сердце не выдержит. Утром, чуть свет, вскочила я. Ни свет ни заря, а я уже валенки натягиваю. Схватила банку варенья малинового - вроде как повод есть, гостинец принесла - и бегом к ним. Мороз ударил крепкий, солнце в окна светит, аж глазам больно. Дым из трубы у Ильиничны идет ровно, столбом в небо уходит - значит, печь топят. Это меня немного успокоило, но шаг я не сбавила. Поднялась на крыльцо, дух перевела. Постучала в тяжелую входную дверь - раз, другой. Громко постучала, чтоб услышали. Тишина. Сердце у меня так и ёкнуло: неужто случилось чего? Неужто сбежала Ленка, а у матери сердце не выдержало? - Анна Ильинична! - кликнула я через дверь. - Хозяева! Молчат. Толкнула я дверь в сени - незаперто, слава Богу. Вошла, снег с валенок веником обмела, чтоб грязь в дом не тащить - порядок есть порядок. Постучала уже в ту дверь, что в избу ведет, в теплую, войлоком обитую. - Анна! - позвала уже тревожнее. - Можно к вам? Это я, Семёновна! Ни звука в ответ. Ни шагов, ни говора. Тут уж мне совсем не по себе стало. Страх липкий по спине пополз. Не выдержала я, приоткрыла дверь тихонько, на щелочку. - Простите, - говорю, - что без приглашения, но душа не на месте... Заглядываю в горницу. И вижу... Сидят они за столом. Ленка - лицо опухшее, серое, видно, не спала всю ночь. И Ильинична - прямая, как струна. Перед ними на столе - та самая шкатулка стоит. Старая, деревянная, с лаковой росписью. Я замерла у порога. Дышать боюсь. Ленка на шкатулку смотрит, как на змею подколодную. - Мама... - шепчет она, и голос дрожит. - Я не могу больше... Я врала тебе вчера. Всё врала! Нет у меня никакого бизнеса! Я нищая, мама! И деньги твои... те, что я украла... я их все спустила! Я воровка! Я тебя в нищету загнала, а сама... И падает она перед матерью на колени. Прямо на пол, головой в подол ей тычется. - Прости меня, Христа ради! Или убей! Не могу я так больше! Я банку в руках сжала, думаю: ну всё. Сейчас скажет Ильинична всё, что накипело. А Анна Ильинична руку подняла и по голове дочь погладила. - Встань, Елена, - говорит. Ленка рыдает, не встает. - Встань, говорю! Открывай шкатулку. Поднялась Ленка, трясется вся. Откинула крышку... И ахнула. И я, грешным делом, банку с вареньем чуть не уронила. Полна шкатулка денег - и мелкие, и крупные, но много их. Очень много. - Это... что? - шепчет Ленка, глазами хлопает. - Мама, откуда? Ты же... ты же учительница... Села Анна Ильинична на табурет, плечи опустила, и вдруг сразу стала маленькой, старенькой-старенькой. - Когда ты уехала, Лена, и деньги забрала... - начала она тихо. - Я на следующее утро пошла в магазин. И всем сказала: «Ленка моя в город поехала учиться, бизнес открывать. Я ей все накопления отдала, сама. Пусть у девочки старт будет». Ленка замерла. - Ты... ты не сказала, что я украла? - А как же я могла, дочка? - улыбнулась Ильинична грустно. - Как же я могла позволить, чтобы на тебя пальцем тыкали? Чтобы тебя воровкой звали? Твой позор - мой позор. Встала она, подошла к окну. - Я боялась, Лена, что ты вернешься. Город - он жесткий, он таких ломает. Я боялась, что придет день, и ты придешь обратно, побитая, с долгами. И что тогда? - Пятнадцать лет я, Лена, жила ради этого дня. Носки вязала. Ягоды, грибы сдавала. Огород расширила, картошку продавала. Каждую копейку откладывала. Себе отказывала во всем. Я не копила, Лена. Я восстанавливала то, что ты взяла. И приумножала. - Мама... - простонала Ленка, закрывая лицо руками. - Ты... ты голодала? Ты в обносках ходила... ради меня? Ради воровки? - Ради дочери, - твердо сказала Ильинична. - Я знала: ты вернешься, и тебе нужен будет второй шанс. Вот он. Бери. Здесь хватит, чтобы долги твои закрыть. И чтобы начать всё сначала. Только теперь - по уму. Ленка смотрела на эти деньги, как на огонь. Они жгли ей глаза. Она поняла вдруг, какой ценой они достались. Каждым недоеденным куском, каждым километром по лесу за ягодами, каждой бессонной ночью матери. Она сгребла эти пачки, но не к себе, а в сторону, на край стола. И кинулась к матери. Обняла её, худую, жесткую, и заревела - но уже не от страха, а от любви. От такой любви, которая больше, чем жизнь, больше, чем обида. - Не надо мне денег, мама! - кричала она. - Не надо мне ничего! Я дура была, слепая! Я отработаю! Я руки сотру, но верну тебе всё! Я с тобой останусь! Ильинична обняла её в ответ, прижала голову к своей груди, и я увидела, как по её щеке, по этой пергаментной коже, покатилась одна-единственная слеза. - Ну всё, всё, - шептала она. - Вернулась. Дома ты. Дома. Я тихонько банку с вареньем на тумбочку поставила и вышла в сени. Не нужны им сейчас свидетели. Пусть наревутся. Слезы - они душу моют. С тех пор прошло уж полгода. Ленка не уехала. Долги они закрыли - мать настояла, сказала: «Нечего грязь за собой тащить». Но остальные деньги Ленка не взяла. Купили они теплицы большие, рассадой занялись. Ленка-то хваткая оказалась, в отца пошла. Идешь сейчас по улице - и сердце радуется. Дом Ильиничны преобразился: забор поправлен, крыльцо покрашено. А главное - запах. Идешь мимо, а оттуда пирогами пахнет. С капустой, с яблоками. Помню захожу к ним. Сидят они на крылечке. Ильинична в новой кофте, теплой, красивой. А Ленка рядом, расчесывает ей волосы седые. И лица у обеих светлые, спокойные. Увидели меня, машут: - Семёновна! Заходи на плюшки! И так тепло стало, так хорошо. Вот и думаю я, глядя на них: сколько же силы в нас, в женщинах наших русских? Сколько любви, что может горы свернуть и любые грехи покрыть? Ведь не деньги спасли Ленку. Не деньги. А то, что мать в неё верила и ждала, когда она сама себя уже похоронила. А вы бы так смогли? Смогли бы пятнадцать лет ждать и копить, зная, что вас предали, и ни словом не попрекнуть? Берегите друг друга и матерей своих берегите. Пока они живы - мы все еще дети, и есть куда вернуться, даже если весь мир против нас. Валентина Семёновна

ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ Борис снова задерживался. На работе у него никто не отвечал, мобильник раз разом выдавал безрадостное: «Абонент находится вне зоны доступности». — Скотина, где же ты можешь находиться, а? — зло сказала Анна и тихо заплакала. А ведь обещал быть вовремя. Эта проклятая пятница! Опять закуролесил с сослуживцами! Впрочем, уже в который раз. Часы показывали половину одиннадцатого вечера, когда Анна, отчаявшись дождаться своего непутевого муженька, поужинала сама и уселась на диван перед негромко работающим телевизором, уютно подобрав ноги. Она взяла с тумбочки недавно купленный глянцевый журнал «Двое» и стала рассеянно его перелистывать. И в конце номера наткнулась на лаконичное объявление: «Идеальный муж. Оплата почасовая». Хмыкнула — где они, идеальные мужья? — и вообще, что это за услуга такая странная? И потому любопытства ради набрала указанный номер. — Алло? Это идеальный почасовой муж? — с иронией спросила Анна, когда там только подняли трубку. — Добрый вечер! — сразу же отозвался дружелюбный мужской голос. — Давайте знакомиться! Меня зовут Эдуард. Спасибо, что позвонили нам. Итак, чтобы вы хотели? — Классику! — выпалила, не раздумывая, Анна и тут же покраснела: господи, что она мелет? — Ну вот, я возвращаюсь с работы, — кашлянув, деловито произнес назвавшийся Эдуардом визави. А, так это не секс по телефону! Тогда что же? Инсценировка какой-нибудь благостной семейной коллизии, причем с ее участием? Стало интересно. Анна приглушила звук телевизора и уселась на диване поудобнее. — А ты не ошибаешься, Эдуард? — с сомнением спросила она. — Ты точно возвращаешься с работы? Тебя не сократили? Не выгнали за пьянку? — Нет-нет! — живо возразил Эдуард. — У меня отличная, высоко оплачиваемая должность. Я очень постарался на этой неделе, так что еду домой с неплохой премией. — Вот как! — обрадованно воскликнула Анна и заерзала на диване, вспомнив, что давно уже хотела купить себе сережки с маленькими чудесными бриллиантами, которые она присмотрела в ювелирном магазинчике по соседству. Конечно, только премии мужа… То есть, этого Эдуарда, вряд ли хватит, но ничего, она у мамы может перехватить недостающую сумму. Лишь бы донес премию домой, козел! — И ты несешь эту премию домой? — с сомнением переспросила Анна. — Нигде ее… это… не промотал? — Да что ты, дорогая! — жарко прошептал в трубку Эдуард. — Это не в моих правилах. Усвой раз и навсегда: все заработанное я считаю прямо таки священным долгом отдать своей жене… -Ох! — вся так и обмерла на своем диване Анна. А «идеальный муж» Эдуард просто таки продолжал ее добивать. — Кроме того, у меня на этой неделе образовался небольшой приработок, — ворковал он своим сексуальным баритоном прямо в пылающее ушко Анны. — И я на него купил тебе колечко с брюликом, и несу вот домой. Для тебе, любимая! Анна почувствовала, что до достижения пика блаженства ей остались считанные секунды. — Ах, милый! — прошептала она. — Дальше, дорогой, дальше! — Вот я уже у нашего подъезда, — доложил Эдуард. — Но что это? Мне путь домой преграждают двое мужчин. И они делают мне гнусное предложение… — Господи, я знаю, кто это! — задохнулась от волнения Анна. — Это же Витька Кривулин и Федор Перетятькин. И я знаю, чего они от тебя хотят, сволочи! Ну, продолжай, что у вас там происходит? — А что я еще мог сказать этим опустившимся личностям? — насмешливо хмыкнул Эдуард. — Я им непреклонно заявил: «Нет, уважаемые, премию я несу только домой, и ничего пить с вами не собираюсь. Тем более, что женушка моя не переносит запаха алкоголя… Сойдите с моего пути, иначе я за себя не ручаюсь!» — Так и сказал? — изумилась Анна. — Ой, мамочки мои! Ой, не могу!!! Не останавливайся, дорогой! — Ага! — польщенно сказал Эдуард. — Вот я уже поднимаюсь по лестнице… Прошел второй этаж, взошел на третий. И тут из двадцать третьей квартиры высовывается молодая привлекательная женщина в легком халатике… — А, ее я тоже знаю! — возмущенно подпрыгнула на диване Анна. — У нас все ее знают. Только она живет в шестнадцатой квартире. Это разведенка Ольга Заходько. Все охотится на чужих мужиков. Прибила бы! Ну, и чего ей надо? — Она просит помочь ей передвинуть шкаф, — сообщил Эдуард. — И что, пойдешь? — ревниво спросила Анна. — Да ну, что ты! — успокоил ее Эдуард. — Я знаю, чем это обычно кончается. Потому и ей тоже заявляю свой решительный отказ. — Это невероятно! — счастливо пролепетала Анна. — Боже, что ты со мной делаешь? Продолжай, пожалуйста! — Да я уже у двери нашей квартиры, — уставшим голосом сказал Эдуард. — Надо же, дошел! — возликовала Анна… — Отлично, Эдуард! Все как в жизни! … Хотя постой, в дверь ко мне звонят. Неужели ты и в самом деле пришел ко мне? — К сожалению, это не предусмотрено прейскурантом, — удивительно быстро сменив тон на бесстрастный, заявил Эдуард. — Имитация счастливой семейной жизни происходит только по телефону. — Вот черт, мне уже не просто звонят, а пинают в дверь и матерятся! — торопливо прошептала в трубку Анна. — Простите, Эдуард, это, похоже, мой настоящий муженек, мой Борюсик приполз, чтобы ему пусто было. Пойду уж, открою. А вам огромное спасибо! — Пожалуйста, — вежливо сказал Эдуард. — Счет получите немного позже. Анна посмотрела на часы. Ого! Она проболтала с этим идеальным телефонным супругом Эдуардом полчаса! — А скидок у вас, случайно, нет? — с надеждой спросила Анна напоследок, нашаривая ногами тапочки. — Скидки? — переспросил Эдуард. — Есть, но только одиноким женщинам. А вы, судя по всему, числитесь замужем. — Вот именно — числюсь, — вздохнула Анна, и пошла отпирать трещавшую под напором законного супруга дверь. Марат ВАЛЕЕВ.

НА ПОРОГЕ МИЛЛЕНИУМА Ирина Горбачева Маркарьянц Глава 4 Мне кажется, каждый город имеет свой неповторимый запах. Возможно, это мои фантазии но, выходя на перрон вокзала или спускаясь с трапа самолёта в любом городе, где удалось мне побывать, включая родной Ростов и не менее обожаемую Варшаву, я ощущаю его неповторимый запах. Также как обладатель духов не сможет точно разложить понравившийся ему аромат на его составляющие, так и приезжий не сможет разобрать, из чего состоит запах города, в который он прибыл. Это знают только сами жители своего любимого города. Ростов раньше имел несколько ароматов. Мне всегда казалось, что район старой Нахичевани, это старейший район города, окутан ароматом цветущей акации смешанным с терпким запахом виноградных зарослей «Изабеллы» обвивающей террасы и веранды старых домов, кустов сирени, аромата цветущих клумб и запаха реки, который добавляет в рецептуру запаха свой неповторимый штрих. А вот рецептура воздуха на нашем посёлке Чкалова другая. Это запах цветущих фруктовых деревьев: яблонь, слив, абрикосов, вишни, шелковицы — тютины, как её называют южане, растущих почти в каждом дворе. Нагревшимся на солнце битумом, который в моём детстве лежал большими чёрными глыбами на улицах и ждал, когда его растопят и начнут поливать прохудившуюся толь на наших двух и трёх этажных домах. Запах пыли и плавившегося от жары свежеуложенного асфальта, которым постилают дорожки, ведущие к нашим домам. Это чуть уловимый аромат цветущих деревьев дикой абрикосы, кустов акации, который лёгкий ветерок доносил с близлежащих рощ, окутавших наш посёлок. Память удерживает сказочные ароматы, которых нет в более новых и современных районах города. Скорее всего, это ощущение детства, которое я испытываю, приезжая на свои любимые улочки — Линии в Нахичевани, ведущие вниз к Левому берегу Дона, где я была рождена. Ароматы детства, которые сохранились до наших дней, но уже так слабо витают вокруг нынешнего моего жилища. Раньше, в те уже далёкие школьные времена, когда Лёлька оказалась в Москве, и я частенько приезжала к ней на каникулы, кстати, разница между нами составляет почти десять лет, так вот, в те времена Москва имела неповторимый запах. Ступая на перрон и глазея на фасад Казанского вокзала, я всеми фибрами ощущала этот запах и понимала — я в Москве! Попадая в метро, от увиденного вокруг меня охватывал трепет и волнение. Гуляя с сестрой по московским улицам, центру столицы, я ощущала — это Москва! Что с тобой стало бедная наша столица?! Через неполные десять лет мы вступим в новое тысячелетие. А Москва, впрочем, как и вся страна, идёт не вперёд к «светлой жизни», а семимильными шагами топает в неизвестность, постепенно превращаясь из некогда культурного, театрального, научно-студенческого престижного города в общероссийский базар с его первобытными законами и правилами. Около метро стихийные рынки, толчея. Всюду лохотронщики. Вечные лужи из смрадной жижи и грязь кругом. Куда не бросишь взгляд везде нищие. В переходах, подъездах отвратительно мерзко несёт мочой. Темнота и чернота вокруг. В метро шумно, душно, противно и страшно. Доехав до станции метро «Войковская» я буквально бежала до дома Аллы Константиновны. Так хотелось спрятаться за дверьми квартиры от угнетающей действительности. Добежав до подъезда, я с удивлением увидела новшество. На дверях кодовый замок. На счастье из подъезда вышла дама с собачкой. Женщина подозрительно посмотрела на меня, но все же впустила в свою родную обитель. — Вероника?! — удивилась и обрадовалась Алла Константиновна, — а где Лёля? Она на днях нам звонила, мне не понравился её голос. С ней всё в порядке? Узнав, что Наташа ещё в школе, я прошла на кухню. Алла Константиновна сразу стала меня потчевать прозрачным, изумительно пахнущим куриным бульоном. Она приправила его рубленой зеленью и сваренным вкрутую яйцом. На столе горкой стояли специально испечённые к бульону воздушные пирожки с нежной начинкой из птичьей печени. Налив бульон, как я люблю в предназначенную для этого чашку на большом блюдце, она села рядом со мной. — Как вы любите, Алла Константиновна, что бы и желудок и глаз одновременно радовался! — похвалила я хозяйку за так вовремя поданный бульон. Потому, что ничего кроме правильно сваренного бульона не приводит мой организм в норму после любого стресса или нервотрёпки. Алла Константиновна, мать Алика и бывшая свекровь Лёли так и осталась в очень хороших отношениях с моими родителями. Лёлька её любит и уважает. Наташа — боготворит. Алла Константиновна до развода ребят жила одна. Её муж в далёких семидесятых уехал на какую-то научную конференцию во Францию, и не вернулся назад, доставив немало хлопот её отцу академику. Да и ей досталось. Переводчица в Интуристе и муж невозвращенец — это несовместимо. Поэтому ей пришлось заняться преподаванием и репетиторством. Мне очень симпатична Алла Константиновна. Я никогда её не видела в домашнем халате. Всегда с подтянутой фигурой, с самого утра с уже уложенной причёской. Своей добротой, гостеприимством и отзывчивостью к бедам других, она мне напоминала маму. После того, как Лёля вскоре после развода стала жить с Анатолием, а Алик уехал в Штаты, их дочь Наташа переехала к Алле Константиновне. Мне жаль было тогда, да и сейчас Альку. Он очень любил, я больше чем уверена и продолжает любить Лёлю. Конечно, в материальном плане ей было труднее с Аликом, чем с Анатолием. Не думаю, что из-за этого она развелась с мужем. Трудности её никогда не пугали. Но что-то связало этих разных людей: мою сестру и Анатолия. Вероятно то, что мне не подвластно понять. Нынешние времена вытеснили сначала из стен институтов и лабораторий, а потом вообще из жизни страны умных талантливых людей как Алик. Внук ученого, академика, он не был занудой, каким иногда показывают людей науки в фильмах. Бесшабашный или как Лёлька его называла — бес башенный, обожающий джаз, Ильфа и Петрова, которых постоянно цитировал, он хотел жить, так, как постоянно говорил Лёле — «незаморачиваясь». Но так жить, имея семью тяжело. Это даже я понимала. С рождением Наташи появились трудности. А уж с наступлением перестройки… Похоронив деда, сердце которого не выдержало коллизий нового времени, а потом и любимую бабушку, Алик так и не смог приспособиться к нынешним бандитским условиям жизни. А когда границы страны приоткрылись, он с такими же бедными но умными укатил в Штаты. И ничего — прижился, не потерялся и не бедствует. Лёльку с дочкой всё к себе зовёт. Но у нашей Лёлечки — любовь. Куда там! Алька, Алька, плохо, что ты в такой далёкой Атланте! Задав мне множество вопросов, и внимательно слушая ответы о здоровье моих родителей, об отношениях с Глебом, Алла Константиновна неожиданно прервала мой рассказ. — Ладно, это всё хорошо. А теперь говори начистоту, что случилось? Я же вижу, что-то стряслось. Её бросил этот скользкий тип? Давай подробно, пока Наташа не вернулась из школы. Пока я сбивчиво рассказывала о происшедшем, Алла Константиновна, молча, курила сигарету, за сигаретой. — Что будем делать? — спросила она, когда я закончила свой рассказ. — Думаю, мерзавец оставил Лёльку у этих чудовищ. Буду её искать. — Как ты собираешься это делать? — Завтра поеду в суд, постараюсь добиться разговора с Татьяной. Она должна мне всё рассказать. — Должна, то она должна, но будет ли? С ней надо быть осторожней, хотя нас Лёля знакомила, они очень были дружны в своё время, — задумчиво сказала Алла Константиновна, — тогда Татьяна, мне показалась порядочным и ответственным человеком. Но вообще, Ника, тебе возвращаться в Лёлину квартиру нельзя! Поживёшь в комнате Алика. — Я сама хотела просить вас об этом, — ответила я, обнимая её. — Никочка, вы с Лёлей для меня, родные. У меня же кроме Альки, вас с Наташкой, да ваших родителей никого больше и нет. Я иногда думаю, почему Лёля ушла с этим Анатолием? Они ведь с Алькой так любили друг друга. — Она побоялась, что Алик останется в Штатах навсегда. — А! Хочешь сказать, что она побоялась повторить мою судьбу? Что Алик, как его папочка уедет и останется в этих чёртовых Штатах? — Возможно, не хотела мешать ему там, в достижении его цели? — Это же чушь! Ты хочешь сказать, что мой сын карьерист? Это отец Алика, этот… невозвращенец, которому и здесь не кисло было, невзирая на карьеру моего отца академика, на мою карьеру переводчицы, тогда в семидесятые, записался в диссиденты, лишь бы устроиться помягче там! И кем он там стал? Ради чего, не выдержав травли, умер мой отец, а следом и мать? А Алька? Он убежал от обиды. От раны нанесённой Леонеллой. От непонимания того, что вокруг происходит. Ему тогда требовалась работа, работа и ещё раз работа. А его в институте сократили как обыкновенного лаборанта. Но, несмотря ни на что он мне говорил — одно её слово и он остался бы! — Алла Константиновна, не переживайте так, — я не знала, как утешить близкого мне человека, — мне кажется, что Лёля давно пожалела о своём поступке. Она всё время вспоминает Алика. На следующий день, я напросилась проводить Наташу в школу. — Алла Константиновна, что вы так переживаете? Школа рядом, Наташа уже выросла, невеста совсем. — Никочка поэтому и провожаю и встречаю. Ладно, тебе всё равно по дороге. Только обязательно заведи её в школу самолично! Школа, в которой учится Наташа, находится в двух кварталах от дома. — Что стесняешься бабушки? — спросила я Наташу. — А как ты думаешь? Я уже в шестой класс хожу, а бабушка всё за ручку меня водит. — Не обижайся на неё. Она тебя очень любит, поэтому переживает. Сейчас взрослым страшно поодиночке ходить, а детям тем более. — Да я понимаю. У нас в классе в прошлой четверти девочку украли. Она из школы вышла, а домой не пришла. — Да ты что? Нашли? — Нашли. Изнасилованную и убитую. — А тех, кто это сделал, задержали? — Да. Они выкуп просили. У Наташи папа был кооператором. Но у него денег не хватило. Он повесился. Теперь бабушка боится за меня. Вдруг узнают, что мой папа в Америке живёт. Подумают, что денег много. — Да, закошмарили страну. Какой ужас. Наташка, ты на бабушку не обижайся. Ничего, походи ещё за ручку с ней. Всё же спокойней будет. Хоть бы отец твой вернулся из этой Америки. Наташа чмокнула меня в щёку и забежала в здание школы. В районном суде на вывешенном списке судей при входе в старое сто лет не ремонтированное здание я нашла фамилию с инициалами Т. В. — Будем думать, что это она и есть Панкратова Татьяна Витольдовна. Надеюсь, что «Т» это не Тамара. Уверенной походкой я вошла в фойе суда. Дежурный милиционер даже не поинтересовался к кому и куда я иду. Равнодушно взглянув на меня, уткнулся в раскрытую газету с кроссвордом. Открыв дверь зала заседаний, я заглянула внутрь. В глубине зала была приоткрыта дверь в кабинет судьи. Заглянув, я увидела сидевшую за столом миловидную женщину. Она что-то писала. — Извините… — тихо сказала я, — женщина, бегло взглянув на меня, махнула головой в сторону стула, — садитесь. — Мне нужна…, — я не успела сформулировать фразу как она, перебив меня, спросила. — Вы Ника сестра Лёли? Не удивляйтесь, я видела вас на фото. С Лёлей мы знакомы не один год. Я сейчас не могу с вами долго разговаривать. У меня скоро начнётся заседание. Если хотите, посидите здесь в зале. Но я освобожусь нескоро, потом перерыв сорок минут и следующее заседание. Скажите мне коротко. Лёля пропала или она всё-таки уехала с мужем? Я ей вкратце изложила последние события. — Понятно, — Татьяна задумчиво кивнула головой, — аферист и мошенник. Нет, меня с ним ничего не связывало. Когда Лёля приехала с этим отморозком… — Николаем? — перебила я её. — Возможно. Так вот, она его оставила внизу у подъезда в машине, сама поднялась ко мне. Лёля стала меня обвинять в том, чего я не совершала. Мы, конечно, повздорили и, я ей сказала, что пока она живёт с этим типом, я не хочу с ней иметь никаких дел. Естественно я не выходила на улицу, чтобы встретиться с этим уголовником и у неё ничего не брала. Почему Анатолий сказал, что был связан со мной, для меня предельно ясно. — Татьяна Витольдовна вы заняты? — в дверях появилась женщина, одетая в чёрную длинную судейскую мантию, — извините, вы заняты, я позже к вам зайду, — она с любопытством посмотрела на меня и вышла из кабинета. — Кажется, я догадываюсь, с кем был связан Анатолий, — тихо и задумчиво произнесла Татьяна, — давайте так, сегодня я до вечера в суде. Позвоните мне завтра с утра, часиков в десять, мы определимся, где и когда встретимся. Хорошо? Выйдя из здания суда, я побрела до метро, думая, что возможно при участии Татьяны мне быстрее удастся найти Лёлю. #горбачеваирина