Рассказы | Мария Лесса

Игорь приехал в среду, хотя обещал в выходные. Я узнала, что он в квартире, по его ботинкам в коридоре — сорок пятый размер, брошены поперёк, один на другом, будто кто-то входил и уже был здесь хозяином. Мать сидела на кухне и держала обеими руками кружку с остывшим чаем. Не пила. Просто держала, как держатся за поручень в трясущемся автобусе. — А, Гелька, — сказал Игорь, не оборачиваясь. Он стоял у окна и что-то листал в телефоне. — Хорошо, что подъехала. Как раз при тебе всё и решим. Я поставила пакет с продуктами на табурет. В пакете была курица, гречка, творог, который мать любила есть с ложкой сахара по утрам. Я привозила это каждую неделю два года. Игорь за два года привёз один раз коробку конфет, и то на её день рождения, и то забыл, что у неё диабет. — Что решим? — спросила я. — Да ерунда. Бумажную. — Он наконец повернулся. Улыбался. — Мам, ну ты объясни ей. Мать посмотрела на меня. У неё дрожал подбородок — мелко, она сама этого не замечала. Она так делала, когда боялась, а пр

Дядя Валера пришёл с тортом и папкой. Торт он поставил на стол первым, а папку положил рядом — так, чтобы мама видела обе вещи сразу. Потом снял ботинки, повесил куртку на тот самый гвоздик, где висели ключи от квартиры, и сказал маме через всю кухню: — Галь, я тебе жизнь пришёл наладить. Я стояла у плиты и мешала суп. Обернулась. — Здравствуй, дядя Валер. — О, Алиска. — Он посмотрел на меня так, будто я мебель, которую переставили. — Ты сегодня тоже тут. Ну хорошо, хорошо. Он сел за стол, придвинул папку к маминой чашке и стал раскрывать её медленно, как фокусник. Мама вытерла руки о полотенце и села напротив. Я видела, как она подобралась — плечи вперёд, взгляд мягкий. Так она сидела всегда, когда брат приезжал. Младшая сестра при старшем брате, хотя ей шестьдесят два, а ему шестьдесят пять. — Вот смотри, — сказал он. — Дело у меня идёт. Логистика, склады, товар из Китая. Через год оборот удвоится. Мне бы сейчас подушку под кредит, залог небольшой, и всё. — Какой залог, Валер? — спро

Грузовик я увидела из окна кухни, когда мыла кружки после завтрака. Обычная «Газель», белая, с приоткрытым бортом, встала прямо у нашего подъезда, хотя там знак и вечно кто-то ругается. Я бы и не подумала ничего, мало ли кто переезжает, но из кабины вышла Лариса. В длинном пальто, с ключами в руке. С моими ключами, как выяснилось потом. А за ней — двое мужиков в серых куртках, деловые, с ремнями и перчатками. Я поставила кружку на сушилку. Вода ещё капала с пальцев. — Андрей, — позвала я. — Твоя сестра приехала. С грузчиками. Он вышел из комнаты в домашних штанах, с телефоном в руке. — Каких грузчиков? — Вот пойди сам посмотри. Звонок в дверь. Не короткий, вежливый, а длинный, как будто держат палец и не отпускают. Я пошла открывать, и пока шла, уже понимала: сейчас начнётся что-то, к чему я не готова, потому что к такому нельзя быть готовой. Лариса стояла на пороге. За спиной — грузчики, чуть в стороне, как будто ждали команды. — Катюш, привет, — сказала она и шагнула внутрь, не дожид

Холодец я поставила в середину стола ровно в тот момент, когда Тамара Петровна сказала: — Значит, так. Дальнюю комнату отдадим Костику. Ему скоро жениться, а тут места полно. Я держала миску двумя руками. Холодец чуть качнулся, желе дрогнуло по краю. Я поставила его на скатерть, между оливье и селёдкой под шубой, и не убрала рук сразу. За столом сидело семь человек. Свекровь во главе — она всегда садилась во главе, даже у меня дома. Рядом золовка Лена с мужем. Костик, племянник, восемнадцать лет, телефон под столом. Тётя Валя, дальняя, приехавшая «на пару дней» ещё в среду. И Игорь. Мой муж. Он сидел справа от матери и разглядывал салат так, будто там было что-то важное. — Дальнюю? — переспросила Лена. — А где тогда мама будет останавливаться, когда приезжает? — В маминой и буду, — сказала Тамара Петровна. — В той, что с окном во двор. Тихая. Я стояла. В руках уже ничего не было, а я всё равно стояла, будто держала. Комната с окном во двор — это комната моей мамы. Там до сих пор её шка

Зал я увидела раньше, чем брата. Арендованный, с белыми скатертями, с гирляндой букв «КОНСТАНТИН 50» над сценой. Официант расставлял бокалы, и один зазвенел, когда я вошла. — Мариш, ты чего в дверях застряла, — сказала мама. Она уже сидела, при полном параде, с той самой брошью, гранатовой, которую доставала два раза в год. — Проходи, там твоё место с краю. С краю. Я кивнула и пошла к краю. Костя стоял в центре, у окна, и рассказывал что-то троим мужчинам в пиджаках. Все смеялись. Он умел так рассказывать, что смеялись даже те, кто не понял анекдота. В руках держал бокал, хотя гости ещё не сели. — О, Маринка пришла, — бросил он, не поворачиваясь полностью. — Проходи, родная. Ты одна, что ли? Опять? — Одна, — сказала я и поставила сумку на стул с краю. Мама поправила мне воротник, хотя воротник был в порядке. — Ну ты хоть не начинай сегодня, — сказала она тихо. — Праздник у брата. Я не собиралась начинать. Я вообще редко начинала. Достала телефон, чтобы не стоять с пустыми руками, и уви

Телефон дёргался по столу третий раз за утро. «Рита» на экране, фотография — она в чужих солнечных очках, машет из-за чьего-то плеча. Я домыла чашку, вытерла руки о полотенце и перевернула телефон экраном вниз. — Ты чего не берёшь? — Сергей вошёл с балкона, где курил в форточку, хотя обещал бросить к Новому году. Третьему уже. — Занята. — Это Ритка. — Я вижу. Он постоял, подержал в руке свой стакан с водой, поставил обратно на стол. Ничего не сказал. Ушёл в комнату, включил телевизор погромче. Вот это я запомнила лучше всего. Не звонок. То, как он поставил стакан и ушёл. На холодильнике висел список маминых лекарств. Маминых — то есть его мамы, Тамары Петровны. Список писала я. Утром — две таблетки, розовая и белая. В обед — капли, пятнадцать штук в ложку с водой. Вечером — укол, который я научилась ставить сама, потому что медсестра стоила пятьсот рублей за визит, а визитов надо было тридцать в месяц. Магнит в виде клубнички придерживал уголок бумаги. Клубничку привезла Рита из Сочи.

Холодец Витя ел руками. Брал дрожащий кусок пальцами, макал в хрен и закидывал в рот, и по бороде у него текло, а он вытирал тыльной стороной ладони и снова тянулся к тарелке. За столом было четырнадцать человек, и никто ему ничего не сказал, потому что Витя старший, Витя гость почётный, Витя приехал с дачи с двумя банками своего мёда, и мёд этот уже стоял в центре стола как трофей. Мой сын сидел напротив него. Артёму двенадцать. Он ковырял вилкой салат и под столом качал ногой, и один раз задел ножку стола, и рюмки звякнули. — Не дёргай, — сказал Витя, не поднимая головы. Артём перестал. Я это видела — перестал сразу, замер. Мальчик у меня не наглый, скорее тихий, в отца. Муж мой, Серёжа, сидел справа от меня и разливал водку мужчинам. Он у меня хороший. Я это говорю не в оправдание, а чтобы вы понимали, за что я потом на него смотрела так, как смотрела. Повод был — юбилей свекрови. Шестьдесят пять. Она сидела во главе стола, накрашенная, в блузке с брошью, и следила, чтобы у Вити всё

Мама сидела на своей швейной машинке в подъезде, между четвёртым и пятым этажом, и держала на коленях пакет с тапочками. Не на площадке даже. На ступеньках. Машинку выставили на лестницу, потому что в коридоре она мешала — там уже стояли коробки Костиных вещей, и мама, видимо, села на единственное, что было её. — Мам, ты чего тут? Она подняла голову, и я по лицу поняла: она сидит тут не пять минут. — Да я так. Отдыхаю. Костик там с грузчиками, я мешаю только. Я посмотрела на дверь её квартиры. Той самой, где я выросла. Дверь была открыта, оттуда выносили — нет, вносили — незнакомый диван. Двое мужчин в наколенниках заводили его боком, и один сказал: «Хозяйка, подвиньтесь», — и мама поджала ноги под машинку, чтобы не мешать чужому дивану в своём коридоре. Хозяйка. Он назвал маму хозяйкой, а она подвинулась. — Где Костя? — На кухне. Ты не ругайся, Лен. Он же не выгоняет. Он говорит, я в маленькой поживу пока. — В какой маленькой? Она не ответила. Стала перебирать тапочки в пакете, будто

Банка стояла на подоконнике, там же, где стояла каждое лето последние лет пятнадцать. Трёхлитровая, с мутноватым янтарём внутри и бумажной наклейкой, на которой дядиной рукой было написано: «Липовый. От Палыча». — Наденька, ты глянь, какой в этот раз, — мама держала банку двумя руками, как держат внука. — Витя говорит, липа поздняя пошла, самая пахучая. Я взяла банку, отвернула крышку. Понюхала. Ничего. То есть совсем ничего. Сладко — да. Мёдом — нет. Я знаю, как пахнет мёд: у бабушки в деревне стояли ульи, я в четыре года руку туда сунула, потом ревела полдня. Этот запах ни с чем не спутаешь — тёплый, живой, немного щекочет в носу. А из банки тянуло чем-то плоским. Как от сахарного сиропа, в который капнули ароматизатор и передумали. — Мам, а он точно мёд? Мама забрала банку обратно так быстро, что крышка звякнула о край подоконника. — Ну что ты выдумываешь. Витя пятнадцать лет возит. От знакомого пасечника, я тебе сто раз говорила. Палыч под Тамбовом, у него своя пасека. — Я понюхала

Расписку она достала между чаем и пирогом. Мы сидели у них на кухне — я, Дима, свекровь Тамара Петровна и её сестра, тётя Валя, которую я до этого видела дважды. Пахло яблочным пирогом, на столе стоял пакет с антоновкой, который Тамара Петровна привезла с дачи и уже три раза напомнила, что везла на электричке. — Ксюш, — сказала она и полезла в свою сумку, ту самую, коричневую, с которой ходила и в поликлинику, и в церковь, и к нам. — Ты только не обижайся. Я не люблю, когда начинают с «ты только не обижайся». После этого всегда идёт то, на что обижаешься. Она положила на стол сложенный вчетверо листок. Клетчатый, из тетради, с обтрёпанным краем — видно, что вырывали. Развернула не спеша, разгладила ладонью. — Вот, — сказала. — Я же не просто так. Я взяла листок. Дима рядом поставил чашку, звякнул о блюдце. Почерк был мой. То есть — похожий на мой. Наклон вправо, петельки на «д», та самая привычка не дописывать хвостик у «у». «Я, Оксана Сергеевна, взяла в долг у Тамары Петровны пятьсот