В том, что произошло хмурым весенним утром, виновата, пожалуй, только я...

Сама вызвалась подежурить у окна. Ганичка играла в куклы. Эльза и Марыся хозяйничали в кухне. Густик приводил в порядок внутренний двор. Эва сидела за столом и читала молитвенник.
Я долго глядела на пустынный белоснежный склон горы. Стало скучновато. Солдаты уже прошли в лес, до обеда было ещё много времени.
- Дайте мне какую-нибудь работу, - попросила я Эльзу. Она вынесла из кухни целую миску картошки, сказала:
- Хочешь поработать? Вот — почисти картошку...
С радостью согласилась и усердно занялась делом.
Вдруг кто-то застил свет в окне. Подняла голову и замерла: склонившись к окну, мне любезно улыбался немецкий офицер. Чувствуя, как гулко стучит сердце, ответила ему глупейшей улыбкой.
Эльза, выглянув из кухни, тихо охнула. Мы даже не успели переброситься словом, как немец уже вошёл, громко стуча сапогами.
Он был в хорошем настроении, улыбался. Поздоровался со всеми. Настороженно вглядываясь, подошёл ко мне, протянул руку. Я, ничего не говоря, с той же ухмылкой развела руками, показывая, что они у меня грязные от очисток. Офицер пожал мою руку выше кисти.
«Так... - подумала я, - что же делать дальше? Револьвер у меня в кармане жакета, под передником. Не заметит...»
Офицер снял шинель, сел на лавку и спокойно, как у себя дома, стал разуваться. Снял грязные портянки, бросил в угол. Эльза подобрала их и отнесла в чулан. Эва достала из комода белый фланелевый свёрток и подала его офицеру. Он разорвал кусок материи пополам и обернул лоскутами ноги, надел сапоги, притопнул, поправляя, пошёл к столу, сел и стал осматриваться.
Собрав очистки и пристально-пристально посмотрев на офицера, ухожу на кухню. Но долго там находиться нельзя — это вызовет подозрение. Возвращаюсь, становлюсь в дверях и устремляю бессмысленный взгляд в сторону офицера, потом в пространство. Ах, как жаль, что плохо знаю немецкий язык! По отдельным словам догадываюсь, что Эва рассказывает офицеру мою легенду:
- Это жена старшего сына. Они жили во Львове. Русские разбомбили их дом. И вот теперь она... - Эва показывает рукой на голову, прикладывает ладонь ко лбу, словно не зная, как бы пояснее сказать ему о моём «помешательстве». - Все это на её глазах произошло... Отразилось... Муж погиб и ребёнок... - Эва наклоняется к офицеру и тихо добавляет: - В комнату редко спускается. Всё на чердаке сидит... О чём-то думает... И песни поёт...
Офицер поворачивается ко мне и спрашивает:
- Львов капут?
Я бессмысленно улыбаюсь, потом неожиданно звонко хихикаю и стремительно убегаю на кухню. Высунувшись в дверь и вытаращив глаза, кричу:
- Капут! Капут!... - И снова скрываюсь.
Стою на кухне и напряжённо прислушиваюсь к разговору в комнате. Как бы не переиграть! Но что делать дальше? Что ещё придумать?.. Не только моя судьба, но и судьба всей семьи Олексов, дорогих мне людей, зависит сейчас от того, как я сыграю свою роль.
Я опять вхожу в комнату, беру у Ганечки куклу, сажусь на полу и начинаю баюкать куклу, разговаривать с ней. Ганичка снимает с постели подушку, кладёт около меня, присаживается. Я называю Ганичку Янеком и прошу спеть песню нашему ребенку, накормить его и протягиваю ей куклу.
Эва держится, как всегда, очень спокойно, хотя прекрасно понимает, что ожидает её семью, если офицер не поверит в моё «сумасшествие». Но её выдержка помогает нам уверенно разыгрывать ипровизированный спектакль.
В тот момент, когда офицер склонился над планшеткой, Эва быстро, успокаивающе взглянула на нас, и мы сразу почувствовали, что ведём игру правильно. А немец любовно раскладывает по столу пачку фотографий и знаком подзывает меня. Я подхожу к нему медленно и важно, как знатная дама, и вижу что-то похожее на жалость в его глазах. Офицер показывает снимки жены, детей, себя в штатской одежде, что-то говорит. Я наклоняюсь к фотографиям, смотрю на них, потом резко отшатываюсь, будто что-то вспомнив, и отбегаю к стене.
- Это кто — жена ваша? - переспрашивает Эва, стараясь отвлечь внимание офицера на себя.
- Да-да, моя жена — охотно отвечает офицер. - А вот это дочь...
Я отхожу от стены к окну, потом медленно, ни на кого не глядя, покидаю комнату.
Через некоторое время в кухню прибегает Густик:
- Панна Ася, идите. Он ушёл...
Анисимова А. - «На короткой волне», 1983 год.