И только когда подоенная и обихоженная корова отправилась, наконец, в стадо, Евдокия ткнулась в воротный столб и завыла. Завыла глухо и задавленно, в кулак, в закушенный угол платка, чтоб не переполошить соседей почем зря и не разбудить до времени детей. -- Что жалишься? -- резкий и хриплый голос за спиной заставил женщину вздрогнуть и обернуться. Евдокия оборотилась к дороге и наткнулась взором на черный, запавший взгляд. -- Что жалишься? -- требовательно вопрошала сухая, черная, обернутая в невообразимого цвета тряпье не имеющая возраста женщина. И Евдокия поняла, что странно стало этой голодной побирушке, вывезенной с вымирающего от голода Поволжья, видеть горе в гладкой и зажиточной бабе, выгнавшей круглую, сытую корову из справного дома. Но почуяла еще так же звериным, бабьим чутьем, что незнакомка распознала и горе ее, и страх, и неспроста, и не из равнодушного любопытства допытывается до правды. И тогда, несвязно и всхлипывая, стала рассказывать Евдокия, что ее муж -- большевик и советский начальник -- вместе с другими такими же большевиками и начальниками несколько дней подряд выносил из прибывших в благополучный Туркестан вагонов тифозных голодающих с Поволжья. Потому что нельзя было заставлять беспартийных, знавших не понаслышке о том, что такое чума и холера, таскать заразных больных и несущие смерть трупы. Рассказала, как заливали карболкой трупы умерших, как разносили носилки по тифозным баракам. А потом и сам он подцепил этот проклятый тиф... и теперь... Голос Евдокии прервался, и она замолчала, закусывая угол платка, чтобы вновь не взвыть, не обнять в изнеможении придорожный столб, не грохнуться на колени в дорожную пыль, осыпав ею голову. Побирушка молчала. Евдокия подумала вдруг, что зря так разоткровенничалась перед черной незнакомкой, видавшей, уже, небось, в своей жизни вещи куда как худшие, чем умирающий в своей постели мужчина.

Женщина молчала. Не сказала она ни слова о том, что жалеет Евдокию, не сказала и того, что много кому нынче пришлось хлебнуть такого, что ее, евдокиево горе и не горем видится вовсе. Женщина молчала. Молча окинула взглядом дом, дорогу, изнывающую в горе и страдании молодку. И Евдокия ощутила вдруг, что с этим молчанием черной беженки на пустой и продуваемой пустынным ветром улице решается и делается что-то важное для всей ее будущей жизни и вновь поймала глубокий и завораживающий взгляд незнакомки. -- Я помогу тебе, -- решительно и спокойно произнесла нищенка, будто самой ей и вовсе не требовалась никакая помощь в этом чужом и далеком от России городке. -- Я помогу, -- внушительно и уверенно повторила она, не отпуская Евдокию взглядом. И только после того, как Евдокия, сдерживая слезы, бросилась в дом вывешивать на утреннюю прохладу мокрую простынь, и после того, как укутанный несколькими одеялами Михаил потел целый день, а к вечеру пришел в себя, и на следующее утро попросил вдруг молока; только после этого, она бросилась искать свою спасительницу. Черную женщину не встречал никто. Ни среди живых, ни среди мертвых. Лишь один взгляд черных запавших глаз запомнила Евдокия. Запомнила навсегда. А еще запомнила, как на вопрос, будет ли жить ее, Евдокии, муж, незнакомка, отвела, наконец, глаза и подняла лицо свое к небу.

(ист)