Серега Горбачев

Осенью 1891 года Лев Толстой берёт в руки ломоть хлеба в крестьянской избе на границе Богородицкого и Ефремовского уездов Тульской губернии. Хлеб чёрный — он сам напишет «чернильной черноты», — тяжёлый и горький. На треть, а у некоторых наполовину, он не из ржи. Он из лебеды. И едят его все в доме: дети, беременные, кормящие, больные. В том дворе, где Толстому впервые показали этот хлеб, на задворках стояла своя молотилка, лежало овса на триста рублей и сорок четвертей картофеля. Хлеб с лебедой ела семья в двенадцать душ — не оттого, что амбары пусты, а оттого, что так жили. Барин, заглянувший в избу, читал чёрный ломоть как знак нищеты. Хозяин ел его и шёл молотить. А тот чёрный горький ломоть — родной брат белого зерна, которое сегодня лежит в банке с надписью «суперфуд» и стоит дороже мяса. То, что в голодном хлебе называли лебедой, ботаника зовёт иначе. Чаще всего это была марь белая (Chenopodium album) — однолетник до двух метров, с листом, похожим на гусиную лапку: отсюда и лати

Представьте себе утро на стрельбище где-нибудь во Владимирской или Тверской области. Сырой ветер гнет пожухлую траву, в стороне скучают владельцы гладкостволов с «пластиковыми» помпами, а вы достаете из чехла нечто… иное Полированная вороненая сталь отбрасывает зайчики в тусклом осеннем солнце. Темное, гладкое, как скрипка, ложе из бразильского дерева. И когда вы передергиваете скобу Генри (не торопливо, а с чувством), металл издает тот самый «ковбойский» щелчок, который слышен в каждом вестерне. Это не просто перезарядка. Это музыка. Сегодня мы поговорим о карабине, который официально почти исчез из России, но продолжает жить на вторичном рынке, — о бразильской легенде Rossi 92 в истинно мужском калибре .44 Magnum. Почему его так сложно найти? Почему с ним столько мороки? И, главное, за что его так любят те немногие, кто все же решился его купить? ПРИЗРАК ДИКОГО ЗАПАДА С БРАЗИЛЬСКИМ АКЦЕНТОМ Начнем с истории, потому что без нее невозможно понять душу этого оружия. Система Lever-Action

Само имя Джона Бонэма звучит как идеальное имя для рок-барабанщика. Эти звонкие слоги (Bon-ham) словно вторят тяжелому, пробивному биту, который стал фундаментом стадионного величия Led Zeppelin. Его стиль — это животная мощь, помноженная на метрическую точность. Чтобы убедиться в этом, достаточно включить «Black Dog» или «When The Levee Breaks». Бонэм мог на равных тягаться со сверхчеловеческим вокалом Роберта Планта и гигантскими риффами Джимми Пейджа, даже не вспотев. Грубо говоря, он чертовски хорошо умел бить по барабанам. Казалось бы, у музыканта такого уровня не должно быть авторитетов. Но был один человек, которого Бонэм считал абсолютным божеством ритма. Джон по прозвищу «Бонзо» начал барабанить в пять лет. Свою первую установку он собрал из кофейных банок и кастрюль, пытаясь подражать звездам джаза: Максу Роучу, Бадди Ричу и Элвину Джонсу. Он был настолько одержим ритмом, что забросил учебу. В его школьной характеристике директор пророчески написал: «Этот мальчик в итоге ст