#красный_молох_против_русских «Мы не ведем войны против отдельных лиц.

Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность Красного террора».
Мартын Лацис, зам председателя ВЧК. Газета «Красный террор», 1 ноября 1918 г.
С объявлением Красного террора в сентябре 1918 г. и предоставления революционным трибуналам ничем не ограниченного права в определении меры репрессии в апреле 1919-го, других подобных же документов страна покрылась сплошной сетью узилищ, застенков и местами массовых казней.
Расстрелы бывших царских офицеров, дворян, священников и других «контрреволюционных элементов» в 1918–1919 гг. происходили в Кремле, в московских парках, на всех почти городских кладбищах, в подвалах тюрем, монастырей, превращенных в тюрьмы, в храмах (следы этих расправ обнаружились в последние годы при восстановительных и реставрационных работах).
Считались «расстрельными» московские монастыри: Спасо-Андрониковский, Ивановский и Новоспасский. Последний был обращен в застенок еще в начале января 1918 г., причем одним из первых его узников стал сам наместник монастыря архиепископ Серафим (Голубятников).
В 1920-х гг. захоронения жертв советского режима производились в самом центре Москвы на территории больницы, подведомственной ГПУ-ОГПУ, в начале и середине 1930-х гг. – почти на всех московских кладбищах.
Но в конце 1936 – начале 1937 гг. в результате непрерывных политических процессов и многочисленных так называемых «чисток», проводившихся по всей стране и, особенно, в Москве и Московской области, было вынесено большое число смертных приговоров. Кладбищенское хозяйство Москвы с таким потоком захоронений уже не могло справиться.
Тогда, вероятно, и возникла идея об оборудовании спецобъектов в ближайшем Подмосковье[2].
Под Москвой было оборудовано два спецобъекта НКВД: Бутовский полигон и «Коммунарка» – бывшая дача Ягоды, расположенная на землях совхоза «Коммунарка», подведомственного НКВД.
Небывалые по масштабу расстрелы 1937–1938 гг. были, как известно, следствием решения Политбюро ВКП(б) от 2 июля 1937 г. о проведении широкомасштабной операции по репрессированию целых групп населения. Во исполнение этого решения вышел печально «знаменитый» оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью Ежова – по «репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».
«Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей – беды в этом особой нет», – писал Ежов в разъяснениях к приказу [3].
За несколько дней до приказа № 00447 вышли приказы об аресте в 5-дневный срок германских подданных, «немецких шпионов,.. осевших в совучреждениях», о поляках, обвиняемых в «фашистско-повстанческой, шпионско-диверсионной деятельности» Следующими категориями, подлежащими истреблению, были объявлены латыши, затем – работники КВЖД (Китайской Восточной ж. д.), обвиненные в шпионаже в пользу Японии [4].
Всех, кто уже отдал свой интер-долг партии Ленина и в своих услугах больше не нуждался. Вся Россия была полностью завоёвана, оккупирована и порабощена.
«…Во время проведения массовых операций 1937–1938 гг. по изъятию поляков, латышей, немцев и др. национальностей, – показывал он на допросе, – аресты производились без наличия компрометирующих материалов»[7].
Подследственный А. О. Постель, бывший сотрудник НКВД [8], показывал: «Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в числе которых шли совершенно неграмотные женщины, несовершеннолетние и даже беременные и всех, как шпионов, подводили под расстрел… только потому, что они – “националы”» [9]
Берг Исай Давыдович [10]: «Все дела… пропускались без всяких претензий по 400-450 дел в тройку, причем дела рассматривались по два дела в минуту».
Точно так же рассматривались дела и на «милицейской» тройке, которую возглавлял тот же Семенов.
В разгар акции по «националам» началась беспрецедентная расправа над инвалидами. На февраль 1938 г. в тюрьмах Москвы и области скопилось около тысячи инвалидов. Уже осужденные на 3-5, иногда на 10 лет лагерей, они находились в тюрьмах, так как ГУЛАГ не давал нарядов на их отправку в лагеря.
Проблему с инвалидами решили просто
«Заковский по этому поводу вызвал меня, – рассказывал на допросе Семенов, – и в присутствии Якубовича заявил, что надо будет пересмотреть дела по всем осужденным инвалидам на тройке и их пострелять»[11]. При этом Заковский добавил, что он «в Ленинграде весь такой контингент пострелял и возиться с ним нечего» [12]…
Кроме битья, «стоек», «конвейеров» по 15–20 суток подряд, всяческих измывательств над несчастной плотью обвиняемого у следствия было в запасе множество других способов «убеждения». Главным из них был обман. Следователь требовал подписи обвиняемого, не зачитывая ему показаний или читая их выборочно, по своему усмотрению.
Поток приговоренных к высшей мере наказания по Москве и Московской области хлынул в Бутово и «Коммунарку».
Массовые расстрелы на Бутовском полигоне начались 8 авг 1937 г.[16]. В тот день были расстреляны первые 91 человек…
Генерал В. М. Блохин – один из немногих ответственных сотрудников НКВД, уцелевших в 1930–1950-е гг. А ведь это был человек, без участия которого не обходилась ни одна кровавая операция в те годы в стране, будь то Катынь, Харьков или Медное под Тверью (где кроме русских, было расстреляно в общей сложности около 15 тыс. польских офицеров).
В. М. Блохин принимал личное участие в расстрелах, хотя по своему положению и не обязан был это делать. Выполняя свою нелегкую работу, он, как мясник на бойне, облачался в резиновый коричневый фартук, краги и резиновые сапоги. Блохин был своим человеком и на спецобъекте «Коммунарка» и на Бутовском полигоне[17]…
Местные жители поначалу на выстрелы, раздававшиеся со стороны Бутовского полигона, не обращали особого внимания. Их предупредили, что здесь будет оборудован стрелковый полигон.
Автозаки, в которые помещалось до пятидесяти человек, подъезжали к полигону со стороны леса примерно в 1–2 часа ночи. Неподалеку виднелись строения: небольшой каменный дом и длиннейший, метров 80 в длину деревянный барак. Людей заводили в барак якобы для «санобработки». Непосредственно перед расстрелом объявляли решение, сверяли данные. Делалось это очень тщательно. И все же при той поспешности, с которой велось тогда следствие, не приходится удивляться, что в Бутово для исполнения приговора могли привезти одного брата вместо другого.
Бывало, что, несмотря на все проверки, ошибались: расстреливали по ошибке того, что осужден был к заключению в лагере, а не на смертную казнь. (Докум.) А случалось и так: числящийся расстрелянным человек в 1950-х гг. вдруг объявлялся и писал собственноручное прошение о реабилитации. Это значит, что кто-то в 1937–1938 гг. по ошибке или умышленно был казнен вместо него.
В Бутове за день редко расстреливали меньше 100 чел. Бывало и 300, и 400, и свыше 500. Например, 08 дек 1937 г. было расстреляно 474 чел, а 17 и 28 фев 1938 г. – соответственно 502 и 562 чел[19].
Стреляли на краю рва, в затылок, с расстояния менее метра. В дни расстрелов всем исполнителям выставлялось ведро водки, из которого можно было черпать сколько угодно.
После всех необходимых формальностей полагался обед, затем исполнителей, обычно мертвецки пьяных, увозили в Москву. К вечеру на месте казни появлялся человек из местных; он заводил бульдозер и тонким слоем земли присыпал трупы. На следующий день расстрелов все повторялось сначала.
Если посмотреть на биографии исполнителей, то видно, что это все люди не молодые, офицеры, непременно члены ВКП(б). Как правило, все они получили лишь начальное образование, зато обладали большим опытом работы в органах, придя туда еще в годы гражданской войны или вскоре после нее.
В конце 1937 г. почти все они получили награды.
Награжден был орденом «Красного Знамени» майор госбезопасности И.Я. Ильин («за выполнение важнейших заданий правительства»), орденом «Красной Звезды» награжден капитан милиции М. И. Семенов, получили свои награды «за образцовое и самоотверженное выполнение важнейших правительственных заданий» Э. Мач и «легендарный» Магго, известный как палач уже в 1920 г. [20].
Впоследствии Магго участвовал во всех крупных операциях по приведению приговоров в исполнение, имел ордена, был награжден золотыми именными часами.
Предсказание Ф. Достоевского (в его романе «Бесы») о Шигалеве и «шигалевщине», захлестнувшей Россию, на Бутовском полигоне сбылось буквально.
вся жизнь в стране создавали тот фон, при котором эти люди могли исполнять приказы, не испытывая угрызений совести. И все-таки не все смогли это выдержать. Как видно из личных дел исполнителей, большинство из них не дожили до старости.
Имеются сведения, что один застрелился, другой повесился, подполковник госбезопасности Емельянов сошел с ума – списан на пенсию с диагнозом «шизофрения». Помешался в рассудке один из водителей, возивший трупы расстрелянных на захоронение.
Бывший пастух, «сотрудник для особых поручений» майор госбезопасности Эрнст Мач, исправно выполнявший работу палача в течение 26 лет и награжденный несколькими орденами, был уволен из органов по причине нервно-психического расстройства.
Большинство же исполнителей просто спились, даже имевший, казалось бы, каменное сердце П. И. Магго.
Для тех немногих исполнителей, кто благополучно прожил долгую жизнь, их прошлое, связанное хотя бы косвенно с массовыми расстрелами, являлось источником постоянного страха. Все они боялись, как бы их семьи и близкие не узнали когда-нибудь об их причастности к расстрельным акциям. Может быть, с годами бывших «исполнителей» стали посещать и другие страхи и сомнения.
До авг 1937 г. расстрелянных хоронили в небольших отдельных ямах-могильниках. Но с авг 1937 г. казни в Бутове приняли такие масштабы, что «технологию» расстрелов и захоронений пришлось изменить. В Бутово доставили мощный экскаватор типа «Комсомолец», предназначенный для рытья каналов. С его помощью заранее рыли громадные рвы, длиной в сотни метров…
По имеющимся на сегодня документам в Бутове с 08 авг 1937 г. по 19 окт 1938 г. расстреляны 20761 чел. Основную часть расстрелянных составляют жители Москвы и Московской обл; 2,1 тыс – из регионов Российской Федерации; 1,468 чел – уроженцы Украины, 604 чел – из Белоруссии; 1702 чел – выходцы из республик Прибалтики, есть уроженцы Молдавии, Закавказья, Средней Азии и Казахстана[21].
В Бутове были расстреляны жители и уроженцы других государств: Германии, Польши, Франции, США, Австрии, Венгрии, Румынии, Италии, Югославии, Чехословакии, Турции, Японии, Индии, Китая и многих других.
Кроме русских, которых в Бутове примерно 70% от общего числа, преобладают латыши, поляки и евреи, за ними по численности идут украинцы (755 чел), немцы, белорусы. Всего же национальностей насчитывается свыше шестидесяти [22].
Здесь расстреливали и 15–16-летних мальчишек (есть один 13-летний) и 80-летних стариков. Опустошались целые семьи и селения.
В основном все-таки шло истребление мужской части населения: мужчин расстреляно здесь почти 20 тыс., женщин – 858. в Бутове больше всего здесь загублено простых рабочих; за ними, по численности, следуют служащие сов. учреждений, потом крестьяне. По количеству расстрелянных вслед за крестьянами следуют люди, пострадавшие за веру.
Множество уголовно-следственных дел (в т.ч. дел крестьян, расстрелянных в Бутове) свидетельствуют о сопротивлении крестьянства при изъятии церковных ценностей, поругании святынь, закрытии храмов и монастырей.
Следом за «церковниками» по численности идут так. наз. «лица без определенных занятий», в числе которых и священники, и ученые, и люди из «бывших» (бывшие князья, графы и т. д.), и обычные уголовники. Что касается профессий, то, кажется, нет такого рода занятий, представителей которых не было бы в списках убиенных в Бутове.
Тут железнодорожники, бухгалтеры, работники торговли и сферы обслуживания, сторожа, моряки, первые советские летчики, пенсионеры, кустари, преподаватели школ, училищ, техникумов и вузов, студенты, заключенные тюрем и ИТК, милиционеры, пожарные, врачи, агрономы, художники, литераторы, спортсмены, сотрудники НКВД, партийные и комсомольские работники, руководители крупных предприятий – трестов, фабрик, заводов, словом, в земле Бутова лежит весь народ, все его представители…
По количеству казненных за веру и Церковь Христову Бутово не сравнимо с другими местами массовых расстрелов и захоронений
Здесь за неполных 15 месяцев было расстреляно 940 чел, единственная вина которых заключалась в исповедании Православной веры.
На месте их кончины на Бутовском полигоне воздвигнут храм, в котором совершается Божественная Литургия, звучат слова молитв и поминовения. Духовный опыт мучеников, их страдания, место их гибели святы для нас. В наши дни «Русской Голгофой» назвал Патриарх Московский и всея Руси Алексий II Бутовский полигон под Москвой. www.pravmir.ru/v-pervyj-d ...