ВИКТОР МОРОЗ

Лада появилась в доме, когда тишина стала слишком громкой Лада появилась в доме Арсения Кузьмича в тот год, когда тишина стала для него почти невыносимой. После ухода жены комнаты будто опустели не только от ее вещей, но и от самого дыхания жизни. Дочь Вера давно перебралась в город: работа, дежурства, вечная спешка, редкие звонки и еще более редкие приезды. Щенка немецкой овчарки Арсений взял, скорее, не для охраны, а для того, чтобы по утрам кто-то радовался его шагам. Но Лада быстро стала для него всем сразу: сторожем, попутчицей, молчаливым собеседником и той живой душой, ради которой снова хотелось топить печь пораньше. Дом Арсения Кузьмича стоял на самом краю поселка, там, где огороды упирались в сосновый лес. Место было глухое, ветреное, зато свое. Лада знала каждую тропку, не лаяла без причины, чужих встречала строго, но без злобы, а хозяина понимала иногда раньше, чем он сам успевал что-то сказать. Поэтому в тот ноябрьский вечер Арсений сразу понял: случилось что-то необычное.

В Оренбурге состоялся традиционный общегородской крестный ход с чтимой Табынской иконой Божией Матери. Сотни горожан с молитвенным пением прошли по улицам Оренбурга. Верующие проследовали от Никольского кафедрального собора до поклонного креста в сквере у Дома Советов, а затем обратно по улице Челюскинцев мимо Оренбургской духовной семинарии. Перед началом шествия в Никольском кафедральном соборе была совершена Божественная литургия. Богослужение возглавил митрополит Оренбургский и Саракташский Пётр в сослужении духовенства. Участники крестного хода вознесли молитвы о мире и благополучии России, процветании Оренбуржья и всех его жителей. Фото: пресс-служба правительства Оренбургской области

— Дедушка, смотри, как сильно метет сегодня, — мальчик прижался лбом к холодному оконному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую круговерть. — Заметет нас к утру по самые крыши, даже дверь не откроем. — Ничего, Алешка, печь натоплена жарко, дров в сенях на неделю припасено, — отозвался старик, неспешно подкидывая березовые поленья в гудящий огонь. — Зима нынче суровая выдалась, злая, но мы сдюжим. Главное, чтобы Найда во дворе не замерзла, больно уж ветер воет страшно. — Я ее еще вечером в сени пустил, деда, — ответил мальчик, не отрывая взгляда от окна. — Она там на старом половике свернулась, ей тепло. Суровая зима в тот год пришла рано, укрыв землю толстым, непробиваемым панцирем льда и снега. Тайга, подступавшая к самому краю их небольшого лесного поселения, стояла молчаливая и строгая, словно затаившая дыхание. Вековые ели и сосны гнулись под тяжестью снежных шапок, а по ночам стволы деревьев трещали от лютого мороза, издавая звуки, похожие на выстрелы. За лесом начиналась бес

Ноябрьский вечер опускался на город рано – уже в пять часов небо затянуло свинцовыми тучами, а фонари зажглись желтыми пятнами в серой мгле. Я торопилась домой с работы, сутулясь под порывами ветра и пряча лицо в воротник пальто. В руках – сумка с документами, в голове – мысли о том, что надо успеть приготовить ужин, проверить уроки у сына и позвонить маме. Я свернула в короткий проход между домами – так было на пять минут быстрее. Тропинка, обычно утоптанная, сегодня превратилась в каток: после оттепели ударил мороз, и лед блестел зловеще, отражая свет фонаря. Я сделала шаг, поскользнулась и упала, больно ударившись боком и запястьем. Сумка отлетела в сторону, из нее высыпались бумаги, ключи, телефон. Боль пронзила руку – я не могла пошевелить кистью. Пытаясь подняться, снова поскользнулась. Вокруг никого: двор глухой, проход редко кто использует. Я попыталась собрать вещи, но пальцы не слушались, листы разлетались от ветра. Слезы навернулись на глаза – не от боли даже, а от беспомощн