Николай Гнутов

Серая тряпка шлёпнулась о кафель с глухим, мокрым звуком. Вера Андреевна провела ею по линолеуму медленным полукругом, и грязная вода потекла к плинтусу тонкой струйкой. В приёмном покое пахло хлоркой, мокрой ветошью и чем-то ещё — тем особенным больничным запахом, который не выветривается никогда, сколько ни мой. Часы над постом тикали громко, отчётливо. 7 утра. Смена начиналась в 6, и за час Вера успела протереть оба коридора и обе уборных. Спина не болела — за 7 лет она привыкла к любой работе. Болели руки. Не от тряпки. От памяти. — Эй, бабуль, — раздалось сзади. — Тут разлили, видишь? Молоденькая медсестра в розовой пижаме под халатом указывала пальцем в угол, где у стены растеклась лужица кофе. Стаканчик валялся рядом, смятый. Вера выпрямилась, посмотрела не на лужу, а на девочку. Та была лет 22-х, не больше, с подведёнными стрелками и жвачкой за щекой. — Сейчас уберу. — Ну, давай, не стой, — медсестра уже отвернулась, листая телефон. Вера наклонилась, выжала тряпку в ведро. Вода

Запах хлорки смешивался с ароматом переваренной ячневой каши и тем специфическим, тяжелым духом увядания, который невозможно выветрить из коридоров государственного интерната для престарелых «Тихая обитель». Этот запах Надежда Чистякова чувствовала даже дома, сколько бы ни стирала свой рабочий халат. Надежде было сорок два года. Женщина с тяжелым взглядом серых глаз, натруженными руками и глухой, затаенной обидой на жизнь. Два года назад она была старшей операционной медсестрой в областной кардиологии. Но большая реформа, сокращение штатов и личный конфликт с молодым заносчивым завотделением выбросили её на обочину. Ей, умеющей по звуку монитора определять фибрилляцию, пришлось пойти санитаркой в этот пригородный интернат, чтобы просто не умереть с голоду и оплачивать счета за старый бревенчатый дом, оставшийся от родителей. — Надька! Ты чего там застряла? — в дверях прачечной показалось полное лицо поварихи Тамары. — Там Щукин лютует. Комиссию из района ждет, приказал все углы вылиза