В родильном отделении городской больницы №2 города Н-ска, в том самом, где вместо кафельной плитки — торжественный барельеф серпа и молота, а в буфете дают кефир цвета подтаявшего алебастра, творилось что-то невообразимое.

Это было то самое время, когда имена детям давали не по святцам и не в честь бабушек и дедушек, а по газетным передовицам.
Фантазия родителей, подогретая энтузиазмом молодой страны, рождала такие словесные конструкции, что у современного ЗАГСа волосы встали бы дыбом.
Главным дирижёром этого имятворчества была акушерка Нинель Захаровна. Женщина с фигурой, напоминающей рубку броненосца "Потемкин", и голосом, способным перекричать гудок пионерского горна.
Имя у неё самой было с секретом: если прочитать "Нинель" наоборот, получится "Ленин". Такая вот встроенная шифровка. Нинель Захаровна свято верила, что имя определяет судьбу, и судьба, по её мнению, должна быть громкой, лозунговой и желательно аббревиатурной.
Нинель Захаровна была созданием монументальным, с бицепсами, способными свернуть шею любому лебедю из "Лебединого озера". Она не просто принимала роды — она принимала парад нового человечества.
И вот в одну слякотную пятницу в отделение поступили сразу шесть рожениц. И каждая, как на подбор, была либо женой мелкого партийного работника, либо активисткой фабрики "Красный путь". Отцы же, собравшись в предбаннике волновались, чувствовали нарастающую дрожь земли и сами дрожали. Надо было нарекать. И не абы как, а чтоб в зубах навязло у грядущих поколений.
— Рожаем, рожаем, не халтурим — гремела она, врываясь в палату. — Сознательность в глазках чтоб горела, смелость, а не блажь мещанская!
Первой разродилась Марья Ильинична, супруга завхоза Облпотребсоюза. Мальчик. Щекастый, басовитый. Нинель Захаровна приняла его, как переходящее Красное Знамя, и рявкнула:
– Предлагаю Вектора! Великий Коммунизм Торжествует!
Сознательный отец, товарищ Пузырь-Копыто, лизнул карандашик и вписал в метрику. Дрогнувшей от волнения рукой вывел "Вектор Пузырь-Копыто". Получилось не дитя, а расчетная единица в сопромате. Но Нинель Захаровна одобрила и ободрила: "Звучит! Как боеголовка!".
Второй на свет, с видом брезгливым и надменным, появилась девочка. Мамаша — библиотекарша, папаша — преподаватель диамата. Нинель Захаровна, слегка притомившись от нелёгких родов, оглядела малютку и изрекла:
— Даздранагон!!!
Да здравствует народ Гондураса!
— Где Гондурас, а где Н-ск?! — необдуманно пискнула роженица.
— Там, гражданка, угнетенный пролетариат ждёт весточки! — отрезала акушерка. — имейте сознательность, пусть ваша Даздранагон им светит маяком солидарности!
Третья, задохнувшись в схватке, родила двойню. Мальчик и девочка. Нинель Захаровна возликовала. Тут уж требовался высший пилотаж. И она не растерялась.
— Мальца нарекаем Кукуцаполь!!!
Кукуруза — Царица Полей! — провозгласила она, вызвав легкое головокружение у санитарки Глаши.
– А деваху… Урюрвкос!
В палате повисла тишина, какая бывает только перед обвалом в горах или перед внеочередным пленумом.
— Это… простите, что обозначает? — кротко просипел папаша, очкарик с цыплячьей шеей.
— Ура, Юра в Космосе! — проорала Нинель. — Коротко, ясно.
Урюрвкос Пустоголовина! Фамилия у вас, конечно, папаша, подгуляла, но имя всё вытянет, не волнуйтесь!
Пока папаша пытался отдышаться и не волноваться, пришел черед четвертой — крепкой крестьянки из пригородного совхоза "Путь в будущее". У неё вышла девочка-великанша с хорошим весом.
— Тролебузина! — сказала, как отрезала, Нинель Захаровна и перекрестилась, очевидно, на портрет Крупской...
— За что ж вы дитё-то так? — взвыла мать, знавшая цену нормальным именам.
— А ты, мать, политически подкована? Троцкий, Ленин, Бухарин, Зиновьев! Четыре буквы — четыре угла у избы! Устойчиво! Надёжно!
Тролебузина икнула так, что в буфете что-то зазвенело. Похоже, девочка уже протестовала против левой оппозиции.
Пятый ребенок родился стремительно, как выполнение пятилетки за четыре года. Его мать, ткачиха-стахановка, едва успела сказать "ой". Мальчик был рыжий и вертлявый.
— Лориэрик! — торжественно объявила Нинель Захаровна, довольно вытирая руки о халат. — Ленин, Октябрьская революция, индустриализация, электрификация, радиофикация и коммунизм!
— Батюшки, — сказал отец ребенка, кузнец дядя Паша. — Я ж это не выговорю не в жизнь. Язык сломаю, пока до кузни докличусь.
— Ничего! — отмахнулась Нинель. — Будешь звать сокращенно — Лорик. И все подумают, что чайка, а на самом деле — манифест!
И наконец, шестая. Роды были трудные, затяжные. Ребенок словно не хотел вылезать на этот свет, где его ждало имя от Нинели Захаровны. Но акушерка была неумолима, как коленвал трактора "Сталинец". Извлекли мальчонку тщедушного, с умными и грустными глазами, эдакого старичка-аксакала.
Нинель Захаровна посмотрела на него долгим взглядом, взвесила на ладони и вздохнула, задумалась. Видимо, фантазия иссякла. Но тут в окно роддома влетел запах весенней прели и донёсся гудок паровоза, везущего лес на станцию Большевистская Железная Дорога.
Глаза акушерки загорелись адским огнем.
— Больжедор! — прошептала она благоговейно.
— Большевистская Железная Дорога! Путь в светлое будущее! Эй, писари, пиши Больжедор Иннокентьевич!
— Почему Иннокентьевич, если папаша у него Егор? — спросила санитарка.
— А это чтобы контраст был! — отрезала Нинель. — Чтоб душа металась между высокой сталью магистрали и гнилым интеллигенским Кешей!
Вечером в отделении стоял гвалт. Вектор орал басом, Урюрвкос хныкала ультразвуком, Тролебузина требовала грудь с грозным рыком, Лориэрик запутался в пелёнках и досадно кряхтел, а Больжедор просто лежал и смотрел в потолок с выражением мирового скепсиса на крошечном лице. Только Даздранагон спала сном праведницы, ибо народ Гондураса далеко, и его проблемы её пока не касались.
Нинель Захаровна, выйдя на крыльцо подышать "Казбеком", смотрела на звезды. И где-то в глубине её партийной души, обращённой наизнанку, как её собственное имя, она была абсолютно счастлива. План по идеологически выдержанным младенцам был не просто выполнен, а творчески, с огоньком, перевыполнен.