Магнит.

Однажды проездом, у меня была возможность заехать в Городище близ Пензы к своему двоюродному брату Николаю. К тому времени прошло 42 года как закончилась война. Николай и посоветовал мне сходить к Фёдору - другу детства моего отца. Взяв бутылку водки, я не замедлил воспользоваться случаем пообщаться с тем, кто хорошо знал когда-то моего отца.
Узнав кто я, Фёдор пригласил меня пройти к нему на кухню. Я поставил на стол бутылку водки, Фёдор молча достал из холодильника закуски.
- Мне сказали, что вы знали моего отца. – Спросил я, присев к столу и разливая водку в поставленные Фёдором стаканы.
- Да, я знал твоего отца. Тогда мы жили по соседству. Он был старше, нас соседских пацанов.
- Какой он был?
- Хулиганом он был. Нас в рабочем посёлке никто не трогал – его боялись. А в 38-м он ушёл служить в армию. Служил в погранвойсках на западной границе. После этого я встретился с ним уже во время войны. Он не успел демобилизоваться, как началась война. В первый же день войны они приняли бой, а потом выходили из окружения. Он выходил вместе со своей собакой по кличке Магнит, которую очень любил и не мог бросить. Хорошая овчарка была. Вообще он мало рассказывал. Говорил, что их здорово выручали гранаты. В одном месте трудно было пересечь дорогу, так как она обстреливалась немцами из пулемёта. Бросали гранату и за те секунды, пока молчал пулемёт, пару бойцов успевали перебежать через дорогу. Так вот все и перешли на другую сторону. А в лес немцы не сунулись. Всем жить хотелось. Когда вышли из окружения, оказалось, что с ними не было знамени части. Потеряли в одном из боёв того бойца у которого было знамя. А без знамени сам знаешь, часть расформировывалась, и Виктор попал в другую часть вместе с Магнитом. Это были истребители танков. Там учили собак подрывать танки. После того как Магнит погиб, подорвав немецкий танк, твоего отца перевели служить в тяжёлую артиллерию.
- Про тяжёлую артиллерию я знаю. Вообще отец не говорил с нами про войну. Иногда, когда он собирался с друзьями за праздничным столом, кое-что проскакивало в их разговорах. Но однажды, когда мы с братом пришли домой из клуба, где смотрели фильм про войну и громко обсуждали о том, какие немцы балбесы и как они драпали от наших, отец не выдержал и сказал нам, что в этом фильме показывают враньё:
- Немцы были очень хорошими вояками. Если бы они были такими балбесами, как в этом фильме, то мы бы быстро, и с небольшими потерями, выиграли войну. Нам тоже приходилось драпать.
- Разве ты драпал?
- Драпал. Я служил тогда в тяжёлой артиллерии, и наши дальнобойные орудия были далеко от линии фронта. Однажды у нас сняли всё охранение, оставили только нас, артиллеристов. А вот немцы как раз оказались не дураками. Они высадили десант в нашем тылу. Мы об этом узнали только тогда, когда они атаковали наши батареи с тыла. У нас были орудия, но у нас не было возможности развернуть их – не было тягачей, а руками такие орудия и с места не сдвинешь. Немцы расстреливали нас в упор с близкого расстояния. Единственное, что оставалось делать тем, кто выжил, так это драпать. Именно драпать. И мы драпали. Ты думаешь, почему у меня нет наград? Потому, что все мои награды были в вещмешке, который остался там. Когда уносишь ноги некогда думать о своём барахле и даже о наградах как бы они дороги ни были тебе.
- Больше отец ничего нам не рассказывал. Но когда он с друзьями говорил о войне, я слышал, как однажды он сказал, что во время атаки на его глазах одному бойцу снарядом оторвало голову, и тот продолжал еще бежать некоторое время, не выпуская из рук винтовку. Нам с братом он никогда не стал бы такое рассказывать. Это из отдельных фраз, во время их разговоров, я понял, что в той войне не было никакой романтики, а была смерть, кровь, кишки, разбросанные по земле, да дерьмо за окопами, куда бойцы бегали по нужде. Разве мог он нам об этом рассказывать? – Немного помолчав я спросил: - А вы Фёдор не воевали?
- Нет, я не воевал. Меня покалечило ещё в детстве, и поэтому я был не пригоден для службы в армии.
- Но вы сказали, что видели моего отца во время войны. Где?
- Здесь в Городище. Он был тяжело ранен и вместе с другими ранеными его эвакуировали в тыл на санитарном поезде. Ему очень повезло, что этот поезд шёл через Пензу. Никакой медицинской помощи ему не оказывали. Он был рядовым. Такие как он в то время были обречены. Лечили только легкораненых и офицеров, а уже потом, если была возможность, брались за тяжёлых. Это было жестоко, но логично. Если бы лечили всех подряд, то умерших было бы гораздо больше. Более ценными были те, кто после выздоровления должен был возвращаться на фронт. Виктора ранило во время какой-то крупной военной операции, после которой, раненых было так много, что санитаров не хватало даже для легкораненых, а не то что для таких тяжёлых каким был твой отец. Когда он узнал, что поезд будет проходить через Пензу, он выкрал у начальника поезда свои документы и решил бежать. У нас здесь есть участок, где поезда двигались медленнее, чем обычно. Так вот, Виктор выпрыгнул из санитарного поезда и добрался до Городища. Была ночь, когда он постучал ко мне в окно. Я открыл, но не узнал его. У него успела отрасти длинная борода, он был весь грязный в почерневших от крови бинтах и всё его лицо и гимнастёрка тоже были в запёкшейся крови. Честно говоря, я тогда испугался. А он меня попросил:
- Фёдор, побрей меня. Я в таком виде не могу показаться дома. Ты что меня не узнал? Я же Виктор. Ну, Винокуров я.
Когда я брил его, бритва постоянно натыкалась на железные осколки. Виктор приказал мне выковыривать их бритвой. Было много крови. Он был весь израненный. Те осколки, что были видны снаружи, я выковыривал, а те, что сидели глубоко в ранах я трогать не стал - побоялся. Я же не хирург.
- Когда мы с братом были детьми, нам нравилось играть с куском магнита, – перебил я Фёдора, - интересно было, когда я проводил магнитом по коже у отца, то осколки примагничивались и кожа поднималась бугром.
- Да, отменное здоровье было у твоего отца. Любой другой бы на его месте давно бы умер от таких ран без медицинской помощи. Долечивался Виктор в каком-то госпитале. Вроде бы в Пензе. Я его потом не видел. Знаю только, что после госпиталя его комиссовали и отправили служить в СМЕРШ.
Да, я знаю, он служил в СМЕРШе. Он даже как-то рассказывал, как они брали одного очень опытного немецкого шпиона. В лесу. Брали его в тот момент, когда немец присел по нужде. Он, сидя в такой позе, держал в обеих руках по маузеру. Не помогло. Навалились, обезоружили. Сразу забрали ремень и обрезали у него на брюках все пуговицы. Я спросил отца тогда, зачем пуговицы отрезать. Он засмеялся и объяснил, что в этом случае у арестованного руки заняты, да и убежать со спадающими брюками далеко не получится. Только этот немец всё равно сбежал. Во время допроса брызнул кислотой по глазам нашему офицеру. У него на руке было кольцо, внутри которого была кислота.
Мы выпили и Фёдор продолжил:
- Последний раз я видел Виктора уже после войны. Он вернулся домой, но его отец Ефим ничего ему не дал. Старшим братьям Александру и Ивану дал всё, что им нужно было, а Виктору ничего не дал. Не простил, что Виктор был хулиганом и в своё время доставил ему много неприятностей. Виктор обиделся и уехал куда-то на Дальний Восток. Больше я его не видел.
- А мой дед Ефим, где до Городища жил?
- Этого, пожалуй, никто не знает. Поговаривали, что работал на судне. В Городище приехал с деньгами. Здесь построил дом, обзавёлся хозяйством, женился. Хозяйство у него было доброе: и лошади у него были и коровы и всякая мелкая живность. По тем временам он был зажиточным хозяином. А когда началась коллективизация твой дед, чтобы избежать раскулачивания, отдал почти всё в колхоз, но сам в колхоз не пошёл. Но даже после этого у него было самое богатое хозяйство в Городище. Ещё бы – у него было три сына, а это рабочие руки. Да и сам он был мужиком крепким и мастером на все руки. А здоровья у него – не отнимать. Даром что - больше ста лет прожил!
- А отец и до пятидесяти лет не дожил – раны всё же добили его. Мало кто из фронтовиков прожил долгую жизнь. Из своего детства я помню, как много было инвалидов. Хорошо помню тех мужиков, которым доска с подшипниками заменяла ноги. Они часто приезжали на своих тележках к столовой, которую у нас называли “чайной”. Заливали водкой свои печали. И постепенно умирали один за другим. Некоторым, оставшимся в живых, дали машины – инвалидки. Последний раз я видел безногих инвалидов в 71-м году на хабаровском рынке. Они играли на гармошке и прохожие бросали им мелочь, которая затем пропивалась в близлежащей забегаловке.
А мой отец дома бывал реже чем в госпитале. Но летом всегда сбегал из госпиталя, так как огородом нужно было заниматься да сено косить для нашей коровы Марты. Ну и побраконьерить на реке Хор – кеты заготовить на зиму. Ловить красную рыбу запрещали, но все ловили. По ночам.
Значит привычка сбегать от врачей осталась у него с того военного времени. Жаль, что мало ему довелось пожить в мирное время. Но, тем не менее, он успел жениться и нам дать жизнь – мне, моей сестре Вале и брату Виталику. И на судьбу никогда не жаловался. Говорил, что легко отделался по сравнению с теми, которые с фронта вернулись кто без ног, а кто и без рук.
Вообще-то я не помню, чтобы кто-то из фронтовиков жаловался на судьбу при том, что тяжелее их судьбы и придумать-то трудно. Железные были люди!