Ольга Шпика (Вовк)

Я проснулся от того, что забыл, как дышать. Воздух в комнате стоял неподвижно — густой, пахнущий старой пылью и сушеной полынью. Грудная клетка не поднималась. Я попытался сделать глубокий вдох, но диафрагма ответила лишь слабым, болезненным спазмом. Мышцы слушались через раз, словно к каждому суставу подвесили свинцовый груз. Это был не сонный паралич. Я контролировал глаза и мог слабо двигать шеей. В горле стоял стойкий, вяжущий привкус горечи. Травяной чай, который хозяйка дома налила мне из термоса час назад. Она сказала, что это от бессонницы. Я выпил половину кружки. Дверь в коридор была открыта настежь. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося через немытое окно, я увидел кресло-качалку. Старуха сидела там же, где я оставил ее перед сном. Но ее поза изменилась. Голова запрокинулась так сильно, что затылок касался лопаток. Кожа на лице обвисла глубокими, неестественными складками. Подбородок лежал на груди. Халат казался слишком большим, словно под ним не было костяка. В т

Деревня Звонцы стояла на юру, на голом холме среди полей, и зимой её продувало так, что ветер, пролетая сквозь щели в заборах, пел свою заунывную песню. От прежних времён в деревне осталось немного: полтора десятка жилых дворов, магазин на колёсах по вторникам да старая деревянная звонница на краю холма — потемневший от века восьмигранный сруб под шатровой кровлей, а в нём колокол. Большой, тёмной бронзы, в человеческий обхват. Церковь, при которой он когда-то висел, закрыли и разобрали ещё в тридцатые, а звонницу с колоколом не тронули — то ли руки не дошли, то ли побоялись: мужики, что полезли было снимать колокол на переплавку, по рассказам стариков, наутро слегли все трое, и больше охотников не нашлось. Звонаря при колоколе не было лет девяносто. А колокол звонил. Не каждый день и не по праздникам. Он звонил в непогоду — в метель, в туман, в чёрные осенние ночи, когда в полях вокруг Звонцов нельзя было разглядеть вытянутой руки. Звонил мерно, спокойно, с долгими промежутками: бо

Есть такие существа, о которых в книгах не пишут и в фильмах не показывают. Их помнят только в забытых деревнях, на краю болот и лесов. Те, кто ещё помнит. Те, кто ещё не ушёл. Одного из них звали Сухорук. Я впервые услышал о нём от своего деда. Лето, жара, кузнечики стрекочут в траве, а мы сидим под навесом, пьём чай из алюминиевых кружек. И вдруг дед ни с того ни с сего говорит: — Ты, если в лес пойдёшь — смотри, чтобы Сухорука не встретить. За руку возьмёт — не отпустит. Я тогда рассмеялся. А дед только головой покачал и замолчал. Прошло много лет. Я вырос, уехал в город. Но судьба снова вернула меня в те края. Снимать фильм про исчезающие сёла — такое было задание. И выбрал я деревню Студёнку. Маленькая, умирающая. Пятнадцать домов, из них жилых — три. Я поселился у старухи Пелагеи. Она с порога меня предупредила: — Ночью в лес не ходи. Особенно туда, где чёрная осина растёт. Там он. Я вспомнил слова деда. И нехорошо мне стало. Но виду не подал. Первую ночь всё было тихо. Вторая —

Как-то раз в голове тихо, почти незаметно родилась мысль: мы — средние из того, что нас окружает. И чем дольше я с ней живу, тем глубже она раскрывается. Это не только про "пять человек, с которыми мы чаще всего общаемся". Это гораздо шире. Это про привычки и эмоции тех, кто рядом. Про места, в которых мы снова и снова оказываемся. Про обстоятельства, которые жизнь подбрасывает нам как напоминание о чём-то важном, но ещё незавершённом. В это «среднее» вплетены социальные роли, которые когда-то назначили нам родители. Модели поведения, навязанные обществом. Детские стратегии выживания, которые когда-то защищали нас, а теперь просто тяжёлым грузом лежат на плечах. Маленький ребёнок впитывает всё как губка. Взрослые рядом говорят свои правды — часто из своих боли и страхов — и мы несём это по жизни, принимая за истину. «Надо быть таким», «Должно быть так». Эти «надо» и «должно» становятся частью нашего среднего. И мы даже не замечаем, насколько многое в нас — не своё. Я это вижу на консул