Наверное, в раннем детстве меня безусловно любили мои родители, только я не помню.

Помню себя с того времени, когда уже надо было получать хорошие оценки, мыть полы в своей комнате и освободить ванную к приходу отца с работы, ибо санузел совмещенный.
Ну то есть меня точно любили, просто не безусловно, понимаете. Могли ругаться, если накосячила, могли молчать, если прям сильно. Любили пунктиром в перерывах воспитательного процесса. Оно понятно и вообще без обид - просто жизнь.
Потом меня тоже любили: подружки, мальчишки… Но это было не безусловно: нельзя было пойти гулять с другой девочкой, нельзя рассказывать секреты, нельзя забыть про свидание. В любых отношениях есть рамки и условия, а иначе нет отношений.
А потом я родила сына и узнала, что меня могут любить всю целиком без единого условия. Я нужна, как воздух. Без меня нельзя уснуть. Мои сдвинутые брови нельзя пережить. Моё слово лечит любую болячку. В меня верят больше, чем в Гарри Поттера и даже больше, чем в Бога. Мне простят всё в ту же секунду и примут любой без единого сомнения. Даже если я убью человека, взорву атомную бомбу или сдам его самого в детский дом - он будет всё так же беззаветно приносить мне свое сердечко в ладошки каждый день: делай, что хочешь, я тебе верю. Вместо пунктира мне выдали сплошную, двойную сплошную, тройную, десятикратную… Концентрированный элексир любви. Дистиллированное счастье.
Когда я это поняла, то очень горько рыдала. Просто одновременно приходит осознание, что вот это неповторимое ощущение тебе выдали на короткий срок и скоро заберут. И больше никогда - НИКОГДА!!! - ты его не испытаешь. Оно понятно и вообще без обид - просто жизнь…
Матвей вырос. Он теперь любит меня пунктиром между тренировками по футболу и игрой в контрстрайк. Кричит от двери, что вернулся со школы и срочно надо освободить ванную, ибо санузел совмещенный.
Но иногда, когда он не видит, я долго всматриваюсь в его лицо: этот человек подарил мне то, что не сможет никто и никогда - сердце в протянутой ладошке.
Лёля Тарасевич