Любовь Субботина (Водолазская)

Белая волчица долго шла за Савелием по зимней тайге. Не кралась, не петляла, не пыталась скрыться между стволами. Просто держалась на виду, будто нарочно давала человеку понять: она здесь не случайно. Савелий Громов прожил в лесу почти всю жизнь. Он знал повадки зверя, умел читать снег, по одному сломанному сучку понимал, кто прошёл и куда. Но такого прежде не встречал. Волчица была почти белой, как утренний иней. В густых сумерках она казалась не живым зверем, а тенью самой зимы. Савелий несколько раз поднимал ружьё, но палец так и не нажал на спуск. Что-то останавливало. Не страх. Не жалость даже. Её глаза. Янтарные, внимательные, полные такой тоски, что у старого охотника сжалось внутри. Так не смотрит зверь, готовый броситься. Так смотрит тот, кто уже перепробовал всё и пришёл к последней надежде. Волчица остановилась шагах в семидесяти. Постояла, глядя прямо на него, потом тихо заскулила и попятилась. Сделала несколько шагов в сторону лесной расщелины, снова обернулась. Савелий ме

Тяжёлая охотничья лыжа вдруг упёрлась во что-то под снегом у корней поваленного кедра. Степан Аркадьевич остановился, нахмурился и провёл рукавицей по насту. Сначала показалась серая шерсть, потом неподвижный бок, потом вытянутая лапа. Под снежной коркой лежала волчица. Алтай зимой не любит слабых. Старик повидал в горах достаточно, чтобы не ахать над каждым следом беды. Он уже хотел подняться и идти дальше, когда сквозь вой метели до него донёсся тонкий писк. Степан Аркадьевич замер. Под холодным брюхом волчицы шевелились два крошечных комка. Один тёмный, второй светлый, почти серебряный. Они были ещё слепо-беспомощные, с тонкими лапами и маленькими мордами, на которых снег таял от редкого дыхания. Самым привычным решением было бы не вмешиваться. В деревне Степана Аркадьевича давно считали нелюдимым. Он и сам не спорил. Лесные законы понимал лучше людских разговоров и знал: в природе спасают не всех. Особенно тех, кто потом сам станет хищником. Он медленно опустился на колено. Рука са