30 ÅRS SØK. Til minne om HANS ARVID KRISTIANSEN, norsk, sønn av en sovjetisk soldat.

30 ЛЕТ ПОИСКА. Памяти HANS ARVID KRISTIANSEN, норвежца, сына советского солдата.

30 YEARS OF SEARCH. In memory of HANS ARVID KRISTIANSEN, Norwegian, son of a Soviet soldier.

25 сентября 2025 года умер Ханс Арвид Кристиансен, гражданин Норвегии, сын советского военнопленного лагеря Гультвик, Норвегия.

Ханс родился 26 марта 1946 года в Норвегии.

Все, что он знал это о своем отце это его имя – Алекс, и то, что он хорошо пел. В лагере его отца называли «Singer» (англ.)- певец.

Рядом с Хансом, все эти 30 лет поиска была Грета - его жена, единомышленник и лучший друг.

Обращались они и в программу «ЖДИ МЕНЯ». Но безрезультатно. Выпуск 19.11.2021 года. Начало с 32-х минут 45-и секунд.

Ссылка на видео: https://poisk.vid.ru/?p=2&id_air=2929

Тридцать лет поиска и мечта Ханса осуществилась!

История достойная восхищения и подражания!

Дорогу осилит идущий!

История тридцатилетнего поиска в статье Ларисы Максименко «Отчий берег». 

Отчий берег: сын нашел отца через 78 лет благодаря поисковикам Норвегии, Беларуси и Кузбасса

Лариса МАКСИМЕНКО 

Поиск длиною в жизнь, начинавшийся без имени, фамилии и хотя бы примерной точки на карте мира, закончился рождественским чудом

Эта история, от которой щемит сердце и хочется жить и любить, и верить в настоящее, вечное, началась в горах Норвегии в 1945-м.

И, сделав в пространстве-времени круг, вернулась в те же горы в конце 2024-го, пикнув в телефоне рядовым вроде бы сообщением.

Но норвежец Ханс Кристиансен из Сёрфолда ждал его. Но, сев за компьютер, не спешил открывать новоприбывшее письмо. Он за годы переживал такое не однажды: поиск шел по миру, выходил на возможные координаты, и уж не раз было заочное знакомство с возможными родными, а потом приходил документ с ДНК: нет, не отец. И как же было трудно с нуля упавших надежд начинать искать и надеяться заново…

И Ханс позвал жену Грету. Они, вдвоем с волнением справившись, письмо открыли, перечитали, и была буря чувств! Потому что нашли! Отца Ханса, наконец-то, нашли, и сбылась мечта детства!

И с небес валил сказочно снег. И если бы Ханс Кристиансен рос в России…, то с детства бы слышал от сверстников-ребятишек, глотающих слоги, что в его имени-фамилии слышится что-то от Ганса Христиана Андерсена. И, значит, что-то «из сказки» с ним в жизни непременно случится. И вот же, случилось!

И ветер с моря нес свое тяжелое зимой, колючее, с льдинками, дыхание и гудел в заброшенном туннеле, пробитом узниками в войну.

И из не зашторенного окна дома Ханса все так же были видны и чернели стены … близкого, бывшего нацистского лагеря для советских военнопленных. Там давно развалины. Но Ханс - ребенок Победы, сын норвежской девушки, жившей в этом доме, и бывшего советского военнопленного, помнит страшный фашистский лагерь Gultvik закрытым, но еще целым. И с детства знает: там пустота, но если до боли зажмуриться, то не просто представишь, приходит само прошлое - барак, узники-тени в деревянных колодках, рваная туча в решетках на окнах. И там тишина, но если зажать плотно уши, то услышишь горячий шепот надежды и слово «Moskva». И эти бараки - первое сильное воспоминание маленького Ханса. Туда он впервые пришел однажды, представляя отца, и так и ходит долгие годы.

- И мне уже 78, - переводит слова Ханса Татьяна Торесен, норвежский поисковик, много лет занимающаяся судьбами советских военнопленных в Норвегии, - но не было дня, чтобы я не думал бы об отце…

Узник. Победа. Корабль

А как и когда будущие родители Ханса встретились? По семейным хроникам, в мае 1945-го.

Но заметили друг друга раньше. Каждый день немцы гнали пленных мимо деревни. И узники шли в мороз, в ветхой одежде, надсадно-простудно кашляя, на работы в гору. Вручную, отбойными молотками, долбить в скальнике дыру – туннель.

— У Гитлера была мечта – построить Полярную железную дорогу, по ней переправить технику, чтобы захватить СССР с севера, не получилось, - говорит Татьяна. - Условия для узников были тяжелейшие. Каторжная работа. Холод. Голод. Норвежцы их тайно подкармливали. В оккупированной немцами Норвегии помогать русским было опасно, да и норвежцы сами жили бедно, продукты были по карточкам. Но норвежцы-рыбаки «забывали» рыбу на причале рядом с работавшими русскими. Норвежские женщины оставляли пакетики с едой у дороги в лагерь или присылали к лагерю детей – передать еду, и на детей кто-то из немцев, из охраны, закрывал глаза, а кто-то и стрелял… И лагеря там, на строительстве Полярной дороги, стояли совсем тесно, через пять – шесть км, и если пленные бежали, то без карт и компасов попадали в следующий лагерь, и их расстреливали.

И Татьяна говорит, что бывала в местах лагерей и благодарна памяти норвежцев о советских военнопленных. Там информационные стенды, монументы, цветы…

Видела она и бывший лагерь Gultvik, что у дома Ханса. Была у стен без крыш с проросшими в щели рябинками. Была в туннеле, где работал узник - будущий отец Ханса. Там следы факелов на каменных стенах. Там старая разбитая лодка у входа, из которой, верно, узники пили подтаявший снег и, глядя на которую, каждый думал о доме и речке детства в кувшинках.

— А познакомились будущие мама и папа Ханса после Победы. Бывшие узники ждали отправки на родину. А пока… молодежь из деревень собиралась у них вечерами на концерты. И русского парня-запевалу звали Алекс, «поющий Алекс», а ее… звали Одни, - продолжает Татьяна. – И Алекс и Одни полюбили друг друга.

Алекс не знал по-норвежски. Одни – по-русски. За них говорили песни и счастливое время Победы и наступившего мира. И они жили радостью и гнали мысль, что скоро разлука.

… Корабль за русскими пришел 30 июня 1945-го.

- Они, прощаясь, думали, что любовь победит и будет все хорошо, и будет встреча. Но жизнь распорядилась иначе. Но они всю жизнь друг друга помнили, - говорит Татьяна словами Одни, сохранившимися в памяти Ханса и Греты.

И, провожая Алекса, Одни не знала, что остается не одна. Пришла с пристани, поставила рядом на столе три корзинки, сплетенные Алексом. Большую, поменьше и еще меньше, прямо семью. Через несколько дней поняла: будет дитя.

И сын Ханс родился весной 1946-го. Его любили, обожали мама, бабушка, дедушка, мамин младший брат. И Ханс с детства знал про папу – Алекса и что тот был русским, советским солдатом.

И летели годы, Ханс и мама ждали. Потом стало ясно, в силу границ встреча никак не возможна, и они стали желать "их" далекому Алексу семьи и счастья, и все равно в душе ждать. И Ханс вырос, и он, рыбак, уходя в море, каждый раз торопился к дому: а вдруг? И он, фермер, работая в поле, каждый вечер спешил к дому у бывшего лагеря: вдруг? И фигурку мамы на берегу запомнил на всю жизнь.

Поиск. ДНК. «Батька!»

В 1990-х начали раскрываться архивы. День, когда Грета, жена Ханса, учитель, получила список узников лагеря Giltvik, стал началом поиска круче, чем в кино.

Итак, в исходных данных этой задачи было: Алекс, русский, СССР.

В Норвегии Алекс – укороченное от Александр. Из 550 узников лагеря Ханс и Грета выбрали всех Александров. Их было 31. Из них стали выбирать тех, кто подходил по возрасту. Потом смогли выйти на потомков двух Александров, провести анализ ДНК, отрицательный результат. Потом поиск на годы встал. Следующего Александра попробовали найти через русское ТВ, но – без откликов и был надолго тупик.

— И два года назад Грета обратилась ко мне, я – к Сергею Шулейкину, и мы стали искать еще Александров из списка, - рассказывает Татьяна.

Сказать, что Шулейкин, глава Кемеровской региональной военно-поисковой организации «Кузбасская дивизия», «поднял» этим поиском всю Россию, - мало сказать. Воронеж и Красноярский край, Башкирия и Урал, Владимирская область и Саратовская, Подмосковье и Краснодарский край…

И он «шел» от списков «Бессмертного полка» и от архивов Минобороны, от графы с домашними адресами бойцов, если были, и звонил в сельсоветы и советы ветеранов, школьные музеи и библиотеки, стучался в соцсети... Звонил даже в похоронную службу в Воронеже, и сотрудники нашли на кладбище могилы ветерана и его родных с тем, чтобы подсказать фамилии поколений дальше для поиска.

— И я взялся за поиск, поразившись: человек ждет всю жизнь, - говорит Сергей Шулейкин. – Я всегда берусь за поиск родных, когда нашли останки солдата и нужно похоронить на родине и берусь за… самый невозможный поиск. Но этот … был самым трудным из всех. Но четверых человек из лагеря Gultvik я по России нашел.

И четыре экспертизы ДНК Шулейкин организовал, провел. Из них три – с потомками бойцов с именем Александр, четвертую же… И тут произошел поворот.

— Мы бы и дальше шли бы по списку Александров, со сверкой их ДНК с ДНК Ханса, и это был бы, теперь знаем, тупик, - говорит Татьяна. – Но внезапно…, и это еще одно и давно уже замеченное нами подтверждение: Бог поисковикам помогает, умершие солдаты друг другу помогают… В совсем другом поиске – мы искали в России родных погибшего в лагере, в Норвегии, Александра, который был записан в лагерной карточке – Alex (Алекс.), нашли его семью, и оказался не Александр - Алексей, и прислали нам его свидетельство о рождении, и мы внесли поправку в норвежском архиве. И после этого озарило: «А ведь и отца Ханса могли звать Алексеем!».

И это была даже вдвойне подсказка для истории Одни и Алекса… Фамилия бойца, «помогшего» повернуть поиск отца Ханса на правильное направление, была Женихов.

И бывших узников с именем Алексей в списке лагеря оказалось несколько. И когда Сергей Шулейкин и Татьяна Торесен выбрали в списке Алексея из-под Уфы и начали искать потомков, то верили, что безошибочно. А почему так сильно надеялись? Потому что ДНК Ханса, и это у него от отца, на 43 процента была восточно-славянской и мордовской. Алексей из Уфы – из все же близких к Мордовии мест… Но пришедший результат о родстве сразил: отрицательный.

А следующим в списке был Алексей из белорусской деревни Рымутевцы.

И они, поисковики, решили: территориально тоже подходит. Да и про корзины, сплетенные отцом Ханса, до сих пор хранящиеся (!) дома у Ханса, знатоки старины Шулейкину говорили: так плели в европейской части России, в белорусских крестьянских домах, в украинских.

И еще присоединившиеся поисковики помогли искать сына Алекса-Алексея из белорусских Рымутевцев и нашли - на Украине. А Ольга Шабельник вышла на племянницу Алекса в Беларуси.

И дальше... Как же они все-все ждали анализа ДНК Николая Алексеевича и сверки с ДНК Ханса…

— И вот мне звонит Грета, что только что пришло письмо с итогами и это: «Наш Алекс!», - в голосе Татьяны – радость. – Так, из семи проведенных ДНК-экспертиз седьмая сработала и завершила поиск!... Ханс уже получил первые фотографии отца. А еще… Я сегодня говорила с Гретой и она передала слова Николая для Ханса: «Это может вам показаться странным, но мне всегда казалось, что у меня есть старший брат, я чувствовал это». И я думаю: Ханс годами очень сильно думал об отце и что, может быть, есть у него братья и сестры, и мечты, мысли Ханса каким-то чудом до родных «доходили».

В эти зимние дни в маленькие белорусские Рымутевцы приедут племянницы отца, сфотографируют для Ханса отчий дом, где они бывают лишь летом, дом давно - дача, и отчий берег – на спящей сейчас речке Веретейке. И впереди у них у всех – взволнованные звонки, письма...

И Ханс рад: у него по отцу много родни, и он уже знает, отец конец жизни прожил на Украине. И пока Ханс смотрит на родную белорусскую деревню по интернету, с болью читая в исторических справках, в переводе, что в войну она была «сестрой Хатыни». И всматривается в Мать на мемориале в центре деревни, в Рымутевцах, в память о Великой Отечественной, узнавая в лице родовые черты. И возвращается к истории своей семьи, которую теперь узнал полностью. И к дню на пристани, державшему годами…

Одни. Песня Сольвейг

… Их последние слова в 1945-м, на пристани, были:

— Алекс!

—Одни!

Вокруг шумела, перемешивалась, напутствуя и прощаясь толпа. Но Алекс и Одни не слышали, не замечали и держались за руки, и были однИ во всем свете.

Алекс запел «Кипучая, могучая…», чтобы Одни не плакала. Сильная песня советской страны, победившей фашизм и принесшей освобождение Норвегии, Европе и миру, подняла дух, и Одни улыбнулась, и еще - чтобы Алекс запомнил ее такой, красивой, а не с опухшими глазами. И песня, подхваченная, росла и гремела по причалу.

Потом Алекс ушел, махал с улыбкой, потом с отчаянием с палубы. И стена большого корабля отступила от норвежского берега и, удаляясь, становилась все меньше, сжавшись до черточки..., точки у горизонта. И, встав на цыпочки, Одни видела Алекса на расстоянии даже уже не возможном и...

«Зима пройдет, и весна промелькнет, и весна промелькнет…» - зазвучала в душе ее песня Сольвейг, о любви и разлуке, о том, что ее любовь отныне укроет любимого от бед, где бы он ни был, и о надежде на встречу.

… В списке на репатриацию бывших военнопленных, отплывших тогда на борту судна «Mungo» в Союз, ее Алекс – Алексей оказался под номером 74.

... В отцовские 74 сын Ханс из Норвегии начал искать отца в России, в бывшем СССР. И Одни и Алекс тогда еще оба были живы. Одни даже с семьей Ханса приехала вскоре в Россию, в Мурманск, в детдом, за внуками. В семье Ханса не было детей и усыновили двух русских мальчиков. И Одни шла по Мурманску и говорила: «А вдруг я встречу моего Алекса?!», и глаза ее сияли. И так вполне могло случиться. Алекс-Алексей после войны долго жил и работал там, на севере…

И Одни свою песню Сольвейг допела до конца. Она умерла в 1996-м. Алекс - в 1998-м.

Одни и Алекс, связанные нитью судьбы, давно плывут на небесном корабле вместе.

За годы поиска сыном отца, с тем, как все больше людей включалось в помощь, Одни и Алекс стали легендой о влюбленных. И хотя при жизни они не успели рассказать о себе, но «ключ» оставили. Он в их именах. Ее имя - предначертание. Его - защитник, солдат.

Цифра

Больше 100 тысяч советских военнопленных было во время Второй мировой в лагерях в оккупированной Гитлером Норвегии. Из них погибло, по данным историков, около 15 – 24 тыс. человек.

Лариса МАКСИМЕНКО #HansArvidKristiansen

#КузбасскаяДивизия

#ШулейкинСергей