Страницы моих фантазий

Белая кошка смотрела на человека, который стоял около двери. Высокий мужчина. Кошка видела его в этом доме первый раз, но почему-то он показался ей смутно знакомым. Она посмотрела внимательнее, чтобы вспомнить, где видела этого чужака, но ее отвлек парнишка. - Белка, ты чего здесь? Пойдем обедать. Мальчишка погладил кошку и начал спускаться. Белка мяукнула, но следом не пошла. В это время сильно хлопнула дверь. Кошка даже вздрогнула от резкого звука. - Придурок, - прокомментировал хлопок двери мужчина и повернул ключ в замке. - Пойдем, мама есть зовет, - сказал мужчина мальчишке. Они удалились в кухню. Кошка помедлила, потом спустилась за людьми. Она тоже была не прочь перекусить. Перед тем, как зайти в кухню, она внимательно обнюхала коврик, на котором топтался ушедший с грохотом человек. Она вспомнила то, что видела, и ей снова показалось, что она его где-то когда-то, очень давно с ним встречалась. И ей на мгновение стало страшно. После еды мальчишка поднялся к себе, а Белка осталась с людьми. Мужчина что-то рассказывал женщине, кивая на закрытую дверь. При этом он хмурился, женщина слушала, поджимая губы. - Вот так братец…, - она покачала головой после того, как мужчина замолчал. - Ага. Ему всегда все должны. Я давно ему сказал – чужой не по крови, а по разуму. И по совести. Пять лет не виделись. Он, наверно, думал, что я все забыл или простил. - И что теперь? - Ничего. Пусть сам выкручивается. Один раз его вытащили. Собрали, заплатили. Он решил, что так будет всегда и снова ввязался в какие-то темные дела. Перебьется. Белка поняла, что приходивший ее людям не понравится. "И все-таки где я его видела?", - снова подумала кошка. Тут ей понадобилось выйти. Белка подбежала к двери и замяукала. - Ну, есть же лоток! – укоризненно посмотрел на нее мужчина. Но кошка требовала выпустить ее на улицу. Она там сегодня еще не была, а снег ночью выпал свежий и Белке хотелось в нем поваляться. Ее не зря ведь так назвали, а за белую шубку. Если она залезала в сугроб и закрывала глаза, но найти ее было невозможно. Мужчина выпустил кошку и прикрыл дверь. На замок запирать не стал. Они вообще запирались только на ночь. Прошлый раз ему просто захотелось отсечь ушедшего еще и так. Кошка присела в сугробе, потом вскарабкалась на поленницу. Дом давно топили газом, но дрова были, для бани. Белка осмотрелась. Начинало темнеть, зимой ведь это происходит рано. Улица поселка была почти пустой. Только изредка кто-то проходил то в одну сторону, то в другую. Белка отправилась в сарай. Живности там не было. Мышей поэтому тоже было мало, но покараулить стоило. Она подкралась к знакомой щели и замерла. Сидела в засаде кошка долго, но все-таки дождалась! Прыжок и она держит в зубах добычу! "Съесть что ли?", - подумала Белка. Она полакомлюсь мышью и решила, что пора идти домой. В сарае было совершенно темно. Белка выскользнула из него. На улице тоже было темно. Летом ее было бы видно, но снег ее совершенно скрыл. Белка прыгнула в сугроб, намереваясь поваляться немножко, перед тем, как нырнуть в тепло, но вдруг замерла: она увидела, как приоткрывается калитка и в нее пробирается человек. Как-то украдкой, и что он идет и все время оглядывается! Кошка снова вскарабкалась на дрова. Белка узнала: этот мужчина приходил днем и ушел с грохотом. И еще он показался кошке знакомым. Кошка замерла и снова начала вспоминать. Человек, между тем, подкрался к крыльцу, зачем-то подложил что-то под дверь, потом открыл канистру, которую принес с собой и плеснул на дверь какую-то вонючую жидкость… И тут Белка его вспомнила! Она – совсем маленькая, а этот человек хватает ее грязной рукой и зачем-то макает ее лапки в противную жижу. Черную такую… и громко хохочет. Котенок смог вывернуться из замаслившихся пальцев негодяя и кинулся прочь… Белка почти увидела тот страшный миг. Ей повезло, ее тогда подобрали люди и долго отмывали лапки белой малышки от мазута. Потом она жила с другими котятами в комнате, которую люди называли "передержка", а еще позже у нее появился свой дом. Вот этот дом! В котором сейчас мальчишка, мужчина, женщина и которому – Белка поняла это ясно – угрожает этот… Кошка не знала человеческих бранных слов, но она поняла: надо что-то делать! Людям угрожает опасность! Белка пробежала по поленнице, спрыгнула в снег, добралась до стены дома, утопая в сугробе. Стоявший с канистрой заглянул в окно. Кошка увидела его лицо. Очень нехорошее лицо! Точно – он. Белка пробралась к крыльцу и залезла на козырек над ним. Задумавший нехорошее ее не заметил. Он плеснул вонючую жидкость на стену под окном, потом вернулся к крыльцу и достал зажигалку. Белка напружинилась, закричала что есть мочи и спрыгнула, полоснув когтями по руке негодяя, подносившего огонек к политому керосином крыльцу. Она шлепнулась в снег и метнулась прочь, продолжая кричать. Люди хотели выскочить из дома, но дверь не открывалась, тогда мужчина выпрыгнул в окно и кинулся на поджигателя. Тот ничего не успел сделать. Белка отскочила подальше от дерущихся людей. На помощь мужчине прибежали соседи, потом вызвали полицию. Кошка в этой суматохе осторожно пробралась в дом. Она шмыгнула к своим мискам, попила, поела и отправилась к мальчишке. Он сидел у себя в комнате с испуганным лицом. Мальчишка обнял кошку и прижал ее к себе. Белка замурчала, утешая его и себя, заодно. Когда все успокоилось и родители поднялись к сыну, они увидели, что оба спят. Белка мерно дышала, и мальчишка рядом с ней улыбался во сне. Кошка была спокойна. Она помогла своим людям. Утром они ее долго благодарили. - Если бы не ты… А потом ее угощали вкусным. И весь поселок знал, что кошка Белка спасла дом от пожара и помогла поймать преступника. Валерия Шамсутдинова

Подозрительное счастье АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО — У бабы Маши день зря прожит, если попереживать не получилось. Вот я ей причины и подкидываю. Пусть лучше из-за меня дергается, чем из-за телевизора. Или, например, из-за внука… С самого утра день выдался странным. Мало того, что светило солнышко, вопреки прогнозам синоптиков, так еще и в кошачьем лотке обнаружилось то, что там должно было лежать! Обычно он был пуст, а сюрпризы находились где угодно. — Батюшки, да неужто Маруська куда надо сходила?! — поразилась баба Маша. Но на этом чудеса не закончились. Кухонный подоконник был чист! Кошка статуэткой сидела меж двух геранек и смотрела в окно. Не копала землю, не обкусывала несчастным цветам головы. Вела себя, словно герани ее ни капельки не интересовали! — Необычность номер два! — констатировала баба Маша. Маруська глянула на нее снисходительным зеленым взглядом, махнула черным хвостом и грациозно спрыгнула на пол. Подошла к своей миске и терпеливо уселась рядом. Никаких тебе: «Ма-а-а! Есть давай!» Сидела и ждала… — Ох, не к добру это, — забеспокоилась баба Маша. — Марусенька, что с тобой? Ты не заболела? Причины утренней благости были непонятны, а посему пугали! ***** Ну не могла баба Маша знать о том, что день назад ее черная кошка Маруська поспорила с соседским псом Бубликом. И спор-то вышел ду*рацкий. Маруська устроилась у открытого окна на втором этаже, дышала летним утром и лениво ковыряла лапой в горшке с цветком. — Все пакостишь? — поинтересовались снизу. Кошка скосила глаза и увидела коренастого дворняжистого пса. Ушки торчком, хвост колечком. Бублик! — И тебе здравствуй, — Маруська копнула поглубже, земля из горшка посыпалась на рыжую остроухую голову. — Ничего ты не понимаешь. Не пакощу, а хозяйку держу в тонусе. — Это как же? Цветочки ее уничтожаешь? Маруська кивнула и добавила: — А еще под диваном сюрпризы оставляю, на шторах качаюсь, в четыре утра ору, завтрак требую. Все, как бабе Маше надо! — Да с чего ты взяла, что ей такое надо? — белые бровки Бублика поползли вверх. — С того самого! Из этого состоит ее мир. Привыкла она так. Обязательно ей нужно из-за чего-то переживать! Она для этого телевизор включает, новости всякие смотрит… Сыну звонит, допрашивает: «Все хорошо? Точно? Внук в порядке? А жена?» Интересуется и плохих новостей ждет. У нее на лице написано. У бабы Маши день зря прожит, если попереживать не получилось. Вот я ей причины и подкидываю. Пусть лучше из-за меня дергается, чем из-за телевизора. Или, например, из-за внука! — Странно, — задумался Бублик. — Моему хозяину такого вроде не надо. Он, наоборот, радуется, когда все хорошо. А если что-то плохо, то надеется, что это ненадолго. — Бывает, — снисходительно согласилась Маруська. — Исключения никто не отменял. Считай, тебе повезло. А моя вот радоваться не умеет и счастливой быть не хочет. Знаешь, что говорит? «Не к добру, когда слишком хорошо». Вот я ей потихоньку пакостишки и подкидываю. — Ну, мало ли что она говорит... — Бублик сел на асфальт. — Люди вообще многословные. Не всему верить можно. А ты попробуй устрой ей счастливый день. Авось привыкнет, радоваться научится без оглядки. — Одного дня, боюсь, мало, — засомневалась Маруська. — Неделю надо брать, не меньше. Только как бы мою бабу Машу за эти семь дней кондратий не хватил от переизбытка счастья. — Не хватит! Наоборот! Давай поспорим! — воодушевился Бублик. И они поспорили. ***** Баба Маша, поудивлявшись утреннему порядку, насыпала Маруське корм и уселась пить чай… Солнышко ползло по цветастой скатерти, квартира дышала покоем, и это было настолько непривычно, что баба Маша в конце концов не выдержала: включила телевизор. Говорливый диктор окунул ее в пучину новостей. Везде что-то происходило, что-то недоброе и пугающее. Настроение ухнуло вниз. Привычная тревога обняла за плечи. Маруська вздохнула: «Балбес этот Бублик. Я же говорила, что не может моя хозяйка без плохого». Вечером она дождалась, когда пес выйдет на прогулку со своим блаженным хозяином Сашкой, и отчиталась: — Ну, что я тебе могу сказать, Бубличий хвост. Утро я оформила идеально. Думаешь, моя обрадовалась? Фигу*шки! Как на иголках ходила! Потом телек включила, негативчику хлебнула и снова как рыба в воде! Ну не может она счастливо и спокойно жить! — Подожди, Маруська, один день не показатель. Мой Сашка таким уродился, ему радости учиться не надо. А твоя всю жизнь беспокоилась. Тут одним утром не отделаешься. Давай продолжать. И ты уж как-нибудь от телевизора ее избавь. Пульт заиграй куда-нибудь, что ли… Маруська согласилась. А куда деваться? Сама в эту авантюру влезла. Всеми четырьмя лапами, можно сказать. Пульт она загнала глубоко под диван. И следующим утром за завтраком у бабы Маши не получилось напитаться новостным ядом. К удивлению Маруськи, она не сильно расстроилась: — Ну и хорошо. Утречко прекрасное, теплое. Пойду-ка я в парк погуляю. А то как зомби в этот ящик пялюсь, только нервную систему расшатываю! И она ушла. Маруська даже подумала, что Бублик прав! Сможет ее хозяйка без нервотрепки прекрасно жить. Но было еще рано делать такие выводы… Баба Маша вернулась в хорошем настроении, это да. И тут же схватилась за телефон. Набрала номер сына: — Володенька, привет, как дела? Все хорошо? А Сережка как? Как так?! Вы чего же за моим внуком не следите? Воспитывать надо! Родители называется! Дела у вас?! У всех дела! Вот каждый раз звоню, и у вас что-нибудь обязательно плохо! Маруська забралась к бабе Маше на колени. Было очень любопытно, что отвечает ей сын. Вовремя. — Да все у нас нормально, мама! — возмутились в трубке. — Это просто ты только плохое слышишь. Ты, похоже, исключительно для этого и звонишь! Чтобы самой расстроиться и мне душу измотать. Все, пока! Трубка разразилась заунывными гудочками, а баба Маша растерянно посмотрела на Маруську: — Ругается Вовка мой. Но в чем-то он прав... Привыкла я дурных вестей ждать. Только их и замечаю. Словно плохо мне, когда все хорошо. Кажется, что за все доброе обязательно придется расплачиваться. Знаешь, Маруська, я ему не буду каждый день больше названивать и нервы мотать. Пусть живет спокойно. Соскучится – сам позвонит. «О как! — поразилась кошка. — А хозяйка-то меняется... Чудеса!» Вечером с подоконника она отчитывалась Бублику: — Слушай, рыжий, процесс пошел. Моей бабе Маше умные мысли в голову лезут. Книжку сегодня перед сном читала, вместо телевизора. Пульт искать даже не стала. Знаешь, чего сказала? Покой дороже! — А я верил! — Бублик завертел хвостом. — Человек создан для счастья! Вон хоть моего Сашку возьми. Дождик идет – ему хорошо, солнышко светит – еще лучше. Меня любит, жизнь свою обожает. — Ладно, не радуйся пока. Может, это у нее временное прозрение. — Не думаю, — зубасто улыбнулся Бублик. — Ладно, Сашка зовет. Мы с ним сегодня на свидание идем… И пес растаял в сгущающихся летних сумерках. ***** Бублик оказался прав. Баба Маша потихоньку привыкала к счастью. Находила его в простых вещах. Менялась быстро и на удивление легко. Может, просто пришло время, когда иначе уже нельзя. И как же Маруська гордилась хозяйкой, когда та однажды утром ей выдала: — Хорошо же ты пульт запрятала! Случайно нашла, когда полы намывала. И ты знаешь, Маруся, даже им не воспользовалась. Решила, что если продолжу ящик смотреть – умишком двинусь. А я не хочу! А как баба Маша выдержала испытание соседкой! Блеск! Однажды вечером в дверь позвонили. Маруська сразу учуяла, кто притащился: рупор дурных новостей и сплетен, живущая в соседней квартире Лариса Петровна. «Не открывай!» — прошипела кошка. Но хозяйка не поняла, открыла. Соседка едва присела, сразу вывалила на голову бабе Маше ворох событий: «Цены опять взлетели, а денег – мышь наплакала! Врач участковый уволился. Кто лечить будет – неясно! Сосед Петрович в больницу с инфарктом загремел. Мерзкая жизнь нынче! Радостей никаких!» Баба Маша сперва слушала молча. Мрачнела, грустнела. Да что там, даже Маруське показалось, будто солнечный свет за окном потускнел. Муторно, тошно от этой Ларисы Петровны. И нет никакого спасения… Хотя, почему же нет? Баба Маша придумала! Смело встряла в соседкин словесный поток: — Ларочка, ты зачем все это мне рассказываешь? Что бы что? Цены понизить я не могу, врача участкового назначить права не имею, Петровичу сочувствую, но вылечить не в силах. Сидишь здесь, себе настроение портишь и мне заодно. Не хочешь о чем-нибудь другом поговорить? Если нет, то иди домой! Лариса Петровна опешила, покрутила пальцем у виска: — Совсем бабка двинулась. И ушла, шарахнув дверью. — Не пущу я ее больше, Маруся, — сообщила баба Маша. — Я последние дни так замечательно живу. Ты мне нервы не мотаешь, телевизор я не смотрю, гуляю много… Даже представить не могла, какое счастье – не дергаться постоянно. Забыла, что так можно. В юности умела радоваться просто так, а потом разучилась! Привыкла, что постоянный стресс – это нормально. Так и жила с тревогой под ручку. А это ведь изматывает, годы крадет. Сколько их там у меня еще осталось? Жалко разбрасываться. Маруська муркнула, обняла хозяйкину ногу хвостом, заглянула в глаза, словно говорила: «Правильно соображаешь, умница!» ***** Семь дней пролетели быстро. И в воскресенье баба Маша выглядела точно счастливее, чем в понедельник! Бублик оказался прав во всем! Может человек быть счастливым, если захочет. — Знаешь, я ведь тебя считала простым, как три копейки. А ты мудрец, оказывается, — сказала Маруська псу как-то вечером. — Да никакой я не мудрец, — смутился Бублик. — Просто люблю жизнь. И хозяин у меня такой же. — А я рада, что проспорила тебе! — призналась Маруська. — Без пакостей, конечно, жить скучновато. Да и герани расцвели, на нервы действуют... Но ради покоя хозяйки потерплю… В конце концов, к Ларисе Петровне на балкон слазаю. У нее там тоже цветочки имеются. Она нервничать любит, какая ей разница: одной причиной больше, одной меньше. Бублик тявкнул, махнул хвостом и побежал к своему Сашке. Сегодня тот был не один. Под руку вел симпатичную рыженькую девушку. «Видно, первое свидание удалось! — подумала Маруська. — Может, и моей бабе Маше личной жизнью теперь заняться, раз счастью научилась? Поживем – увидим. Всякое в жизни случается. Только это будет совсем другая история…» Автор АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО

Жила-была Нина, знатная на всю округу портниха. Строчила она на своей старенькой машинке «Зингер» так, что из-под иглы не платья выходили, а загляденье одно. И была у Нины дочка, Ирочка. Девочка - как весенний ручеек: звонкая, ладная, глаза ясные. Ира на нашей ферме дояркой трудилась. Руки у нее были сильные, но такие ласковые, что даже самые строптивые коровы под ее ладонями замирали. Жили они с матерью в крепком доме, в чистоте да в сытости. Одно только Нине покоя не давало. Как-то забежала Нина ко мне в медпункт давление померить. Сидит на стуле, рукав кофты закатала, а сама вздыхает тяжело, губы поджала. - Что кручинишься, Нина? - спрашиваю, накачивая грушу тонометра. - Давление-то у тебя хоть в космос лети. - Ох, Семёновна, - выдохнула Нина, теребя пуговицу на воротнике. - Вся извелась я уже. Ирке-то моей двадцать пять стукнуло. Все девки ее годов уже с колясками по селу гордо вышагивают, а моя всё одна да одна. И собой хороша, и работящая, а парни мимо смотрят. Засидится в девках, кому она потом, нужна будет? Я только головой покачала. Стянула манжету с ее руки, налила в стакан теплой воды. - Ты, Нина, не гневи судьбу, - говорю тихо. - Всему свой срок. Яблоня тоже не в апреле плоды дает. Но Нину разве переубедишь? Она свою тревогу на дочь, как тяжелый мешок, каждый день перекладывала. Придет Ира с вечерней дойки, уставшая, ноги гудят, а мать уже за столом сидит, вздыхает: «Вот у Петровых зять теплицу поставил... А мы с тобой всё вдвоем кукуем». Ира молчала. Только плечи у нее с каждым днем всё ниже опускались, будто невидимый груз к земле тянул. Однажды вечером, когда за окном уже сумерки сгустились, скрипнула дверь моего медпункта. На пороге стояла Ира. Лицо бледное, глаза на мокром месте, в руках краешек шерстяного платка комкает. - Валентина Семёновна... - голос у нее дрожит, срывается. - Дайте капель каких-нибудь. Сердце колотится, дышать тяжело. Усадила я ее, накапала пустырника. Села рядом, обняла за худенькие плечи. От нее пахло парным молоком, сеном и какой-то горькой, беспросветной тоской. - Что во мне не так, Семёновна? - зашептала она, пряча лицо в ладонях. - Порченая я, что ли? Мама плачет, соседки шушукаются. А я... я ведь не хочу за первого встречного, лишь бы люди не судачили. Но и одной быть мочи больше нет. - Эх, милая моя, - гладила я ее по волосам. - Никакая ты не порченая. Умница ты и красавица. Просто зажали тебя в тиски чужими охами да вздохами. Ты уж сама себя чужими глазами разглядываешь, всё выискиваешь, где криво. А счастье-то, Ирочка, оно из-под палки да от людской суеты не рождается. Ты перестань чужим ожиданиям угождать. Дай себе волю просто пожить. Ира тогда ничего не ответила, только воду допила и ушла в ночь, тихо притворив за собой калитку. А через пару дней по селу слушок прошел. Поехала наша Ира за лес, в дальнюю деревню, к бабе Серафиме. Серафима эта травница старая была. Жила одна в доме, лес знала как свои пять пальцев. Глаза у нее были строгие, выцвевшие, но видела она человека насквозь. К ней часто приезжали за советом, когда обычные слова уже не помогали. Потом уж Ира мне сама рассказывала, как стояла перед низеньким крылечком Серафиминой избы и мялась, не решаясь постучать. Внутри пахло сушеными травами, печеным картофелем и старым деревом. Серафима сидела у окна, перебирала сушеные грибы. - Ну, проходи, коль пришла, - не оборачиваясь, сказала старушка. - Чего топчешься, половицы не казенные. Ира села на краешек табуретки. Выложила всё как на духу. И про мать, и про слезы ночные, и про то, что замуж не зовут. Думала, та ей сейчас судьбу предскажет. А Серафима смахнула труху со стола шершавой ладонью, посмотрела на Иру тяжело и прямо. - Нет на тебе никакого венца, девка, - голос у Серафимы был глухой, как стук дятла по сухому стволу. - На тебе пыль осела. И своя, и материнская. Задохнулась ты тут. Собирай-ка ты пожитки, да уезжай с глаз долой, поменяй воду в колодце своей жизни. А суженый сам на твой берег выйдет. Будешь тут сидеть да слезы лить - так в девках и сгниешь. Ира тогда выскочила из избы, словно ошпаренная. Слов никаких не сказала, только монетки на стол положила. Вернулась Ира домой и в тот же вечер объявила матери: «Уезжаю». Батюшки, что тут началось! Нина голосила на всю улицу, за сердце хваталась. - Куда ты поедешь, глупая?! - плакала мать, повиснув на калитке. - Одна, в чужие края! - Мама, я в райцентр поеду, - спокойно, но твердо отвечала Ира, складывая вещи в старую брезентовую сумку. - На ткацкую фабрику пойду. Там общежитие дают. Я звонить буду с почты каждую неделю. Мне уехать надо, понимаешь? Нина не понимала, но удержать не смогла. Ира взяла расчет на ферме, дождалась на трассе рейсового ПАЗика, пахнущего соляркой и пыльными сиденьями, и уехала. Прошел месяц. Август на дворе стоял знойный, тягучий. Яблоки в садах наливались тяжелым соком, падали в траву с глухим стуком. Нина без дочки совсем осунулась. Приходила ко мне в медпункт, сидела тихонечко на стуле, платочек теребила. - Вою я дома, Семёновна, - жаловалась она. - Пусто так, что хоть на стену лезь. Зачем я ее грызла? Жила бы и жила со мной... И вот, в одну из суббот, слышу я новость: приехала наша Ира на выходные. Соскучилась, видать, по родному воздуху. Дальше я расскажу так, как Ира мне потом сама со смехом и слезами на глазах пересказывала. Подходит она к своему двору. Калитка знакомо скрипнула, тяжелая щеколда холодом в ладонь легла. Во дворе пахнет укропом и почему-то свежими сосновыми опилками. Смотрит Ира - а на крыше их старого сарая, который уж лет пять как прохудился, сидит незнакомый парень. Рубаха на спине от пота потемнела, в зубах гвоздь зажат, а в руках молоток ходуном ходит. Заслышав скрип калитки, парень обернулся. Выплюнул гвоздь в ладонь, вытер лоб тыльной стороной руки и широко улыбнулся. - О, хозяйка вернулась! - крикнул он сверху. - А мы тут с тетей Шурой у вас хозяйничаем понемногу. В этот момент из летней кухни вышла соседка, тётя Шура, в нарядном цветастом фартуке. В руках она несла большое блюдо, накрытое чистым рушником, из-под которого шел такой дух печеных пирогов с малиной, что слюнки текли. - Ирочка, ласточка наша! - Приехала! А мы тут с матерью твоей чаевничать собрались. Я пирогов напекла. Знакомься, это Ромка, племянник мой. Взял на работе отпуск, приехал старухе крышу подлатать, да заодно и вам сарай поправит, а то смотреть больно. Ира стояла посреди двора с дорожной сумкой и не могла отвести взгляд от этого Ромы. Он ловко спустился по лестнице. Был он широкоплечий, русоволосый, а глаза... Знаете, такие смеющиеся, теплые, цвета крепкого чая. Руки у него пахли смолой и свежим деревом. - Роман, - просто сказал он, протягивая Ире большую мозолистую ладонь. Ира робко вложила свою руку в его. Ладонь у него была горячая, шершавая. И в этот момент, как она говорила, у нее внутри будто туго скрученная пружина лопнула. Стало так легко и спокойно, словно она после долгого пути наконец-то скинула тяжелые сапоги. Умылись, сели на веранде. Нина суетилась, чашки расставляла, самовар пузатый пыхтел, пуская пар в потолок. А Ира сидела напротив Ромы и не могла на него наглядеться. Он оказался парнем веселым, с хитринкой в голосе. Травил байки про свою работу на лесопилке, смешно передразнивал строгого мастера. Ира смеялась. Искренне, звонко, запрокидывая голову. Нина смотрела на дочь из-за самовара и тайком вытирала слезы краешком фартука - давно она не видела Иру такой живой. Ближе к вечеру, когда жара спала, Рома отодвинул пустую чашку и посмотрел на Иру так внимательно, что у нее щеки вспыхнули. - А покажешь мне ваши места? - спросил он тихо. - Говорят, у вас тут старая мельница на реке красивая. Они ушли за калитку, когда солнце уже начало цеплять верхушки сосен. Шли по пыльной дороге рядом, но не касаясь друг друга. Воздух пах вечерней прохладой и речной тиной. Дошли до переката, где вода шумела по камням. - Тяжело одной в чужом месте? - вдруг спросил Рома, останавливаясь и глядя на бегущую воду. - Сначала страшно было, - призналась Ира, обхватывая себя за плечи. - А потом... потом я поняла, что мне это нужно было. Чтобы перестать бояться. Рома шагнул к ней, снял со своих плеч легкую куртку и накинул ей на спину. От куртки пахло табаком и мужским теплом. - Возвращайся домой, Ира, - голос у него стал серьезным, глубоким. - Нечего тебе там делать. Я ведь не просто так к тетке приехал. Я тебя на фотографии в альбоме у нее увидел. Спросил: «Кто такая?». Тетка говорит: «Соседка наша, золотая девка, да только уехала искать долю свою». Вот я и подумал... зачем искать, когда я сам приехать могу? Ира стояла ни жива ни мертва. Смотрела в его чайные глаза и понимала: вот он, ее берег. Вот оно, ее счастье. Не выдуманное, не вымученное чужими упреками, а настоящее, пахнущее смолой и рекой. Она вернулась в Заречье через неделю. Совсем. Забрала документы с фабрики, обняла на прощание девчат в общежитии и приехала домой на том же старом ПАЗике. Осенью сыграли свадьбу. Тихую, душевную. Накрыли длинные столы прямо во дворе, натянули брезент на случай дождя. Соседи несли кто соленья, кто холодец, кто наливочку домашнюю. Ира сидела во главе стола в простом светлом платье, положив голову на крепкое плечо Ромы, и светилась изнутри так, что ни одна гирлянда не сравнится. А ближе к ноябрю, когда первые заморозки посеребрили траву, Ира вспомнила про Серафиму. - Надо бы съездить, поблагодарить, - сказала она мужу. - Меда ей отвезем, да варежки я связала теплые. Запрягли они лошадку у соседа и поехали на дальний хутор. Подъезжают к знакомому крылечку, а на двери - замок висит. Тропинка сухими листьями засыпана, из трубы дым не идет. Вышел из соседнего двора дед Николай, опираясь на клюку. - Кого ищете, молодые? - прошамкал он. - Да нам бы бабу Серафиму, - растерялась Ира, прижимая к груди банку с медом. - А нету Серафимы, - вздохнул дед. - Забрала ее племянница в город, насовсем. Стара стала, зиму здесь не сдюжила бы одна. А избу эту велела продать. Жалко, дом-то крепкий, из зимнего леса рублен. Печь там - во! Греет как солнце. Да кому он тут нужен... Ира повернулась к Роме. Они посмотрели друг другу в глаза. И столько в этом взгляде было понято без слов, что у меня до сих пор мурашки по коже бегут, когда я это вспоминаю. - Дедушка, - голос у Ромы дрогнул, но тут же окреп. - А где нам эту племянницу сыскать? Мы дом этот берем. Купили они избу Серафимы. Нина, конечно, поохала для приличия, но помогла молодым деньгами из своих швейных накоплений. Рома там своими руками всё обновил, крыльцо новое поставил, наличники резные выпилил. Сейчас живут душа в душу. Ира снова на ферму вернулась, Рома на лесопилке бригадиром стал. А недавно, милые мои, Нина ко мне прибегала. Давление в норме, глаза блестят. Шепнула на ухо, что пинетки вязать начала. Смотрю я на них всех и думаю: как же чудно жизнь устроена. Вы, поди, скажете: «Да останься Ира дома, всё равно бы этого Ромку во дворе встретила, никуда б он с крыши не делся!». Встретить-то встретила бы, милые мои. Да только не заметили бы они друг друга скорее всего. Останься она - так и ходила бы мимо того сарая с опущенной головой, забитая мамкиными упреками, с глазами, полными слез. Разве ж парень полюбил бы такую тоску? А тут она вернулась вольной, скинула с себя этот липкий страх, задышала полной грудью. Потому и смех у нее зазвенел так чисто, что Ромка сразу сердце потерял. Иногда, чтобы увидеть свое счастье, нужно просто перестать судорожно его искать. А вы как считаете, дорогие мои? Ваша Валентина Семёновна Записки сельского фельдшера

K тpидцaти годaм в анaмнезе у Ивaновой знaчился пылкий роман с Юрием, нудная повесть с Константином и три коротких, соперничающих по своей бессмысленности рассказа со Станиславом, Максом и Митенькой. Ах да, ещё Сидоров, ну, это вообще заметка в стенгазету. Перечитывать не тянуло. Иванова подумала: не судьба так не судьба. Вздохнула и решила уйти из литературы. Записалась на курсы вязания и отправилась в приют за верным другом. — Не знаете, какую? — спросили в приюте, — походите, присмотритесь, сразу поймёте, ваша собака или нет. Иванова обошла все клетки и вольеры. Сердце ни разу не ёкнуло. — Никого больше нету? А за ящиком кто? — Это наша Люся, да вы её всё равно не возьмёте. Люся, иди сюда! не бойся! Из-за ящика высунулась Люся, серо-бурой масти, в чёрных пятнах, горбатая какая-то, со зверской мордой, жуть ходячая, а не собака, глянула на Иванову и, за неимением хвоста, приветливо завиляла задом. — Люся добрая, но сами ж видите, её уже брали, через два дня вернули, сказали, на улицу стыдно выйти, никому ты, Люсечка, не нужна, несчастливица ты наша. «Как и я, как и я», — подумала Иванова и сказала: «Пошли, Люся, мы с тобой споёмся! Платить что-нибудь надо?» Соседка аж взвизгнула: — Ой! Это кто? Из приюта? Там что, человеческих собак не было?! Мальчик из квартиры этажом выше спросил: — Тётя Даша, а она хохочет? Я кино смотрел, они ночью хохочут! Мама, давай тоже гиену заведём! Жизнь упорядочилась. Утром Иванова выводила Люсю, потом на работу, вечером гуляли подолгу. В приюте не обманули — страшная Люся оказалась на диво ласковой и воспитанной особой. Правда, чужих не жаловала, рычала, защищала Иванову от возможных посягательств. Взалкавшему реанимации отношений Сидорову порвала штаны и чуть не прокусила ногу. — Дура ты, Иванова, — крикнул покусанный Сидоров, — и собака у тебя дура, обе бешеные! На курсах вязания преподавательница сказала: — Вы многому научились, пора показать ваши умения, через месяц жду готовую вещь, что угодно, выбирайте сами, у кого со временем туго, можете связать платьице для куклы, на последнем занятии мы все вместе оценим ваши работы, ну и для кого вяжете, тот пусть и продемонстрирует. Сперва Иванова хотела осчастливить себя, но дело не заладилось, на выходе уродство какое-то. И тогда Иванова решила связать пуловерчик Люсе. Осень на носу, холодает. — Ну что ж, — сказала преподавательница, стараясь не глядеть на Люсю, — вижу, вы старались. Люся в розовом стала звездой микрорайона, люди останавливались и долго смотрели вслед, одна старушка даже перекрестилась. Иванова не заморачивалась, пусть глазеют, зато Люся не мёрзнет. И связала Люсе фиалковый свитерок. На смену. Как-то вечером отправилась за кормом, Люсю привязала у входа. Купила, вышла и обнаружила мужика, с интересом разглядывающего Люсю. — Простите за любопытство, это порода такая? — спросил мужик. — Это собака такая! Кому не нравится, пусть не смотрит! — рявкнула Иванова, — вам всем лишь бы внешность, а на душу, что у человека, что у собаки, вам наплевать! — Вам ли на внешность жаловаться, — сказал мужик, — а собачка мне как раз нравится, ну что, собачка, подружимся? И протянул руку, чтобы погладить Люсю. — Осторожней! Укусит! Она чужих не любит! — крикнула Иванова. А Люся, вместо отгрызания руки, ткнулась башкой в ладонь и заурчала. — Хорошая собачка, хорошая, — сказал мужик. Ну что, осталось с хозяйкой подружиться. Никуда литература от Ивановой не делась. Пятый год пошёл. Пятый том дописывают. © Haтaлья Bолниcтaя

- A всe твoи украшения и дeнежки я забираю за то, что жил с тобой, окорокообразной бабой весь этот год. Это так сказать, компенсация, усекла? Или неужели ты думаешь, что на такую, как ты, кто-то позарится, а? Ты себя в зеркало-то видишь? Да пяти тазиков мало, чтобы тебя переносить. Как же ты мне надоела, не представляешь. Да ты даже побрякушки нормальные не могла купить. У тебя же цепь, как из 90-х толщиной. Перстни эти стремные. Ладно, хоть золото, 583 проба. Продам. И учти, дорогая. Если вздумаешь заявление накатать, то ходи да оглядывайся. И тетка твоя из ума выжившая, которая меня все просила грядочки покопать, тоже пусть аккуратней будет. А то мало ли, скопытится старая раньше времени! Все, чао! - послышались гудки в трубке. Ника Малинкина сразу хотела на скамейку сесть - ноги не держали. Да только после услышанного рухнула мимо - на траву и камушек в ногу впился. Но она этого даже не замечала. Вначале потрясенно молчала минут пять, пытаясь понять, что это не плохой сон и не розыгрыш. Это кошмар, называющийся ее личная жизнь, разлетался вдребезги. И трудно представить - еще день назад все было отлично. А потом она сделала то, что собственно, и привело к развязке - залезла в телефон своей второй половины. И такого там прочитала - у него еще пять дам сердца оказалось. Причем встречался Костик с ними регулярно, как на работу ходил, они же ему еще и деньги давали. Собственно, ей-то он и говорил, что на работу. Костик - брутальный мачо. В соцсетях познакомились. Причем он ей первый написал. Сказал, что она похожа на Венеру, вышедшую из пены морской. И что ему никогда не нравились худосочные женщины. Ника воспряла духом. С ее 1,56 см и весом довольно-таки большим, отчего она напоминала кубышку, со своим одиночеством она уже смирилась. Плюс не первой свежести, как подмечала ее коллега Светланка - уже почти 40 лет. Ника не то чтобы принца ждала. Просто жила и все. Пять лет назад родителей не стало. Мамы и папы, дружных, обожающих ее. И с той поры дни тянулись как смола, унылые, тусклые. А тут раз - и любовь сама ее нашла. Правда, тетушке Ники, Аглае Александровне Костик не понравился сразу почему-то. Пожилая женщина даже выразилась современным словом "мутный". А еще тетушка сказала, что на него ее кот Митрофан, добрейшая душа, шипит. И норовит спрятаться сразу подальше, шерсть дыбом делается. Для Ники это был не показатель, но тетя Митрофану доверяла всецело. Собственно, звереныш оказался прав. А еще Ника хотела сделать глупость. Не залезь она в телефон, то... Случилось бы вот что. Костик ей предложил квартиру продать. Сказал, сам свои средства тоже вложит. И купят они четырехкомнатную в центре. Ника даже покупателя уже нашла на свои метры (до встречи с Костиком она с теткой жила, родительская пустовала). А Костик заверил, что уже присмотрел нужный вариант. Возьмет ее деньги и поедет сделку совершать, Нике-то некогда, она работает. - И осталась бы я еще и без квартиры! - охнула вслух Ника Малинкина, неуклюже поднимаясь. В голове гудело, себя она ощущала самой несчастной, обманутой женщиной на земле. Плохо соображала. Ноги заплетались. И Ника свернула не туда. Брела сначала через пустырь, потом по какой-то дороге. И вышла к небольшому прудику, услышав шум. Там трасса была. А возле прудика пес лежал. Не шевелился. Ника поковыляла к нему. Шоколадный глаз уставился на нее, моргнул. И закрылся. - Живой и хорошо, - подумала Ника Малинкина. Уже хотела дальше идти да из кустов дедок вылез. Шустрый такой, в кепке и с палочкой. В руках корзинка. Грибник, что ли? - Так и лежит, несчастное животное. Недолго ему осталось. Сгинет! - и старичок покачал головой. - А чего это с ним? Он больной, да? Не может ходить? - откликнулась Ника. Ее несчастный мозг и сознание так хотели отвлечься от тяжелой реальности, что она даже с радостью переключилась на разговор. - Да тут такое дело. Говорят, хозяин его из больницы домой не вернулся... А жена терпеть не могла пса. Отвезла подальше, сюда. Рубашку мужа рядом кинула и уехала. Ладно хоть грех на душу не взяла, не сделала ничего собаке. И пес не уходит. Два месяца тут уже. Люди подкармливают. Пьет тут водицу. Только тоскует, видно. Сегодня смотрю, встать уже почти не может. Они же все понимают. Он на рубашке так и лежит. И плачет, натурально. Никогда не видел, чтобы собаки плакали. Жаль. Но всех не спасешь! - и дедок двинулся в сторону. А Малинкина вдруг застыла. Еще какие-то полчаса назад душа рвалась, сердце билось, мир казался серым и пустым. А тут ... нет, ничего не изменилось. И Костик-паразит ее нагло использовал, конечно. Но эта собака... Ника сделала несколько шагов. Пес так и лежал. Она собак боялась и не держала их никогда. А тут просто села рядом. Еще раз посмотрела. Огромные, полные боли и печали глаза пса встретились с ее взглядом. - Предали тебя, да? Хозяина нет и выставила хозяйка. Ишь, злыдня. И меня вон тоже сегодня, по полной предали, дружок. Все у меня плохо, - начала рассказывать Ника. Со стороны может, это и смотрелось странно. Женщина в белом костюме, сидящая на земле. Собака, которая чуть поводила ушами. Ника так сидела часа два. Очнулась, когда дождик стал накрапывать. Решила домой идти. Тетушка еще обещала вечером заехать. Пошла. Потом затормозила. Пес также лежал на земле. Не умела Ника изящно возвращаться, грациозно опускаться на землю. Наверное, она плюхнулась как куль. Но от души. Приподняла собаку за шею и закричала: - Пошли! Пошли со мной! Он не придет, слышишь, твой хозяин! Его нет больше. Не знаю я, что с тобой делать. Чем тебя кормить и как с тобой обращаться. Но я обещаю, я научусь. Никто не должен вот так лежать из-за подлости людской. Мне и самой впору тут лечь. Но тетка у меня, старенькая совсем. Кто с ней останется? Одна она. Пошли, дружок. Две горемыки мы, раз встретились, вместе должны быть! - уговаривала Ника. Собака лежала. Не реагируя на нее. Малинкина решила пойти. Найти дома что-то вроде пояса, магазины закрыты уже были. И использовать его в качестве поводка. Она собиралась вернуться. Да и переодеться не мешало бы - костюм грязный, волосы свалявшиеся, косметика размазалась. Что-то коснулось ее руки. Ника глянула вниз. Собака шла рядом. Мокрая, неуклюжая. Так они и добрались до квартиры, где тетя Аглая Александровна Малинина, вернувшаяся с дачи, уже шампиньоны жарила. - Никуша, вы бы шли помылись пока, а я на стол накрою. Уж больно вы грязненькие. Собачку, кстати, можно в махровую простынь завернуть, я сейчас принесу. И чтобы не простыли, молочка с медком надо вам дать, мне Гузель-соседка из Башкирии привезла, чудный просто, - вытирая перепачканные тестом руки, сказала тетя Аглая. Ника слабо улыбнулась. В этом была вся ее тетка. Другая бы хотя бы спросила, чего, зачем привела. А тут: "простынку махровую". Тетя Аглая очень любила животных. Вот и ответ. Песика Ника вначале помыла. Он молча стоял. Ребра почти просвечивали, шерсть намокла и стало видно, какой он исхудавший и измученный. Потом Ника принялась мыться сама. А когда появилась на кухне, увидела, как тетя накладывает очередную миску, приговаривая: - Ешь, Шампиньон. Кушай, дорогой! И обернувшись к ней, рассказала, что собака-то грибы любит! Выпросил у нее шампиньонов, она его так и назвала сразу. А что? Без имени нельзя. А теперь вон мяска дала. А потом Шампиньон уснул в уголочке, хотя Ника хотела его на диванчик уложить. Стеснялся, видно. - Выгнала, наконец, ухаря-то? Смотрю, нет его. Ох, Ника, не довел бы он тебя до добра! - покачала головой тетка. Ника ей все рассказала. Жалеть ее и причитать Аглая не стала. - Тухляк - человек. От таких бежать надо. Альфонс подлый. Скажи спасибо небесам, что отвели вовремя! - только резюмировала. С утра все трое на дачу поехали. Ника, тетя да Шампиньон. Машина у них была, старенький "Жигуль", который тетка Аглая виртуозно водила. И выходные прошли так это мило, что ли. Ника почему-то не билась в истерике. Хотя вначале хотела, сразу после того, как Костик ее бросил да столько всего наговорил. И жизнь ей мрачной совсем не казалась. Тетка цветами занималась. А Шампиньон вилял хвостиком и мудро глядел на Нику, словно говоря: - Все у нас теперь будет хорошо. Вот увидишь! P.S Кстати, позже Ника узнала, что Костик не долго наслаждался жизнью, мороча голову женщинам. Перенес какую-то болезнь и теперь не встает, не ходит и не говорит. Это уже навсегда. А сама Ника, ее тетя и пес Шампиньон передают всем-всем большой привет, желая никогда и ни при каких обстоятельствах не отчаиваться и ждать, как судьба сама откроет нужные двери и подарит новые встречи! Автор: Taтьянa Пaxоменкo

Пелагея который день чувствовала себя нездоровой. Кости ломили, словно их кто-то выворачивал большой и сильной рукой. Волна жара обжигала внутренности и вырывалась наружу. Казалось, дотронься до тела — оно и всполохнёт вмиг. Силы стремительно покидали старуху и настал день, когда она не смогла подняться с постели. Слезы текли по изможденному старческому лицу, но Пелагея будто не замечала этого. В голове мысли кружились роем, перескакивая с одной на другую: «Вот и смертушка моя близко. Видать, скоро свидимся с тобой, Захарушка. Тридцать годочков без тебя я землю топтала, задержалась здесь, чувствую. Да как же, помру и не спохватится никто обо мне. Дуська была бы жива, все глядишь зашла бы проведать. Макар если только надумает прийти? Да где там, сам еле ходит. С того конца деревни и не выбраться, вон сколько снегу намело, не пролезешь. Кот голодный, вот беда. Второй день с постели не встаю. Надо хоть корочки хлебные размочить ему в кипяточке. Да и самой не мешало бы погреться чайком». Пелагея попыталась встать с постели, но перед глазами запрыгали разноцветные мушки и в голове словно набат застучал, заставляя старушку вновь упасть на подушки. «Прости, Васька, сама помираю, и тебя на голодную смерть обрекаю. Изба то выстыла вся. И дрова закончились в доме, а до сарая я и не дойду. Хорошо хоть, что морозов нет. А сыночек мой Николенька и не чует, что мамка его помирать собралась. Да где там! Забот то сколько! Обещался по осени на престольный праздник приехать погостить, да не сложилось. Теперь уж до весны и ждать нечего». *** Еремей лежал на печи прижавшись к теплому боку кота и дремал, сквозь сон слыша бормотания старухи. — Еремка, — кот тряс лапой за плечо, — просыпайся, Еремка! Что ж ты за домовой такой, хозяйка помирает, а тебе хоть бы хны! — Да не сплю я. Я, Васька, думу думаю, как Пелагею спасти. — И много надумал? – недоверчиво фыркнул кот. Еремей пропустил колкость кота мимо ушей. — Вот что я вспомнил, это ещё мне дед мой рассказывал, а ему, стало быть, его дед… — Не томи, давай ближе к делу, — кот нетерпеливо поскреб когтями о холодные печные кирпичи. — Ты же знаешь, я во всем обстоятельность люблю. Так вот, слушай, — Еремей оправил бороду, укутался в старую Пелагеину шалёнку, — есть такой день в году, когда мы, домовые, можем просить всё, что угодно, и ни в чём нам отказа не будет. — У кого просить? И когда? Что это за день такой? Пока этот день настанет, Пелагея наша сто раз помереть успеет. Вон лежит еле дышит, ни от болезни, так от холода и голода помрёт. А мы с тобой и помочь ничем не можем. — Не перебивай, Васька! Знамо, где просят, там! – Еремей показал указательным пальцем на потолок, — а день этот Новый год! — Тю-ю, так Новый год прошел уж, — разочарованно произнес кот. — То обычный Новый год прошел. А есть еще Старый Новый Год. Вот он то как раз сегодня. — И как же ты собираешься попасть туда? – недоверчиво спросил кот. – Лично я дорог таких не знаю. — Есть у меня одна мыслишка, только должен буду я дом покинуть на время. Это значит, ты за старшего останешься. — Ты это, мур-р-р, можешь на меня положится. Не сомневайся, я прослежу тут. Делай свои дела. Кот спрыгнул с печи и с важностью прошелся по избе. *** В небесной канцелярии было тихо. Огромные настенные часы отсчитывали улетевшие в вечность мгновения, сидевший за столом ангел перелистывал старую книгу описи домовых, проживавших в Энском уезде. Еремей нетерпеливо ёрзал на лавке, поглядывая на часы. Наконец, ангел нашел нужную страницу. — Итак, Еремей Еремеевич, вы утверждаете, что впервые обращаетесь к нам с просьбой. — Утверждаю. Впервые. – Еремей закивал головой, — и дед мой, стало быть, ни разу не обращался, и отец тоже. И прадед. Вы это там пометьте. Потому как просьба моя должна быть выполнена. Ангел придвинул Еремею ватман, поставил маленький флакончик чернил и подал перо. — Опишите всё, чтобы вы хотели. Мы рассмотрим ваше прошение и до полуночи дадим вам ответ. Домовой принялся старательно выводить на бумаге буквы, от усердия высунув кончик языка и расстегнув верхнюю пуговицу своего мехового тулупа. Наконец, прошение было написано. Ангел забрал бумагу, поставил в конце листа огромную гербовую печать, и исчез за большими дубовыми дверями, больше похожими на ворота. Домовой остался томиться в ожидании. *** Наконец двери распахнулись и к нему вышел высокий седовласый мужчина в черной шелковой мантии до пола. Еремей в нетерпении поднялся навстречу. — Мы рассмотрели ваше прошение, Еремей Еремеевич. Вы в письменной форме сообщаете нам, что хотели бы видеть свою хозяйку, некую Пелагею Антиповну, при полном здравии, также просите отсрочить ее скорую встречу с нами. Всё верно? — Верно, прошу об этом, — закивал головой домовой. — А знаете ли вы, уважаемый, что взамен этого вы должны будете остаться на земле навсегда? Таковы наши условия взамен на удовлетворение просьбы. — Не знал я про то. Да что говорить об этом, согласен я. Мужчина в черном внимательно посмотрел на Еремея: — Сейчас все складывается в вашу пользу, Еремей Еремеевич. Старуха долго не протянет, к завтрашнему утру её уже не будет. Дом остается без хозяев. К лету сын продаст эту халупу на дрова. Вы остаетесь без работы. Поскитаетесь с месячишко по поместью своему, а там, глядишь, и подберут вам новое место службы. Да не на земле, а здесь, у нас. Послужной список у вас хороший, я лично позабочусь о том, чтобы вам тёпленькое местечко досталось. Будете за столом сидеть в кабинете да бумажки перебирать. А, как вам? Еремей задумался. Перспектива так кардинально поменять место службы показалась домовому заманчивой. Да и Пелагея была уже стара. Он и сам задумывался о том, что будет с ним, когда не станет хозяйки. — А что с Васькой будет, ежели я соглашусь? – Еремей внимательно посмотрел на собеседника. — С каким Васькой? В нашей книге прописана только Пелагея, нет никакого Васьки. — Да это кот хозяйский. Вы там так и запишите в книжке своей. — А-а, кот! Что с ним будет? Да ничего, первое время мышами будет питаться, а дальше… придумает сам что-нибудь. Вам о себе надо думать, а не о котах всяких. Судя по тому, как забегали глазки у мужчины, Еремей понял, что ничего хорошего Ваське не светит. Скорее всего, голодная смерть, как и опасается Пелагея. Он посмотрел на часы, до полуночи оставалось ровно полчаса. Надо торопиться. — Я согласен, оформляйте мое прошение побыстрее, пока полночь не наступила. — Вот и правильно, вот это деловой разговор. Мне только что по внутренней связи передали, что освободилось место ангела. Мы вас на это место и пристроим. Будете страждущих на приём в вышестоящие инстанции записывать. Вы, Еремей Еремеевич, можете прямо сейчас и приступать, нечего вам на землю возвращаться. Пелагея ваша с этим, как его, Васькой, и без вас теперь справятся. Домовой сжал кулаки еле сдерживая себя. Ну, не драться же, в самом деле, в такой обстановке. Иначе точно в просьбе откажут. — Ты меня неправильно понял, уважаемый. Я согласен на все ваши условия, возвращай меня на землю. К хозяйке моей да к коту. Хочу и дальше верой и правдой Пелагее служить, а там будь что будет. *** Пелагея проснулась от вкусных, щекочущих нос запахов. Пахло куриной похлебкой и свежезаваренными травами. В печи догорали дрова, разнося тепло и уют по всей избе. «Да неужто я в раю? Померла, видать, ночью то», — стала рассуждать вслух Пелагея. — Жива ты, мать, слава Богу, жива! – в дверях показался сын Николенька, — вот сейчас накормлю тебя да чаем горячим напою на травах. Жар был сильный, я тебе микстуру давал. — Коленька, сынок! Да как же это, я и не чаяла тебя увидеть, так и думала, что помру. — Ну, мать, кончай сырость разводить. А я в командировке был полгода. Вот только вчера прилетел и сразу к тебе. Как чувствовал, что беда с тобой приключилась. Ну ничего, вылечу тебя и с собой заберу в город. *** С помощью сына Пелагея быстро пошла на поправку, и через неделю сама управлялась с нехитрым хозяйством, балуя Николеньку пирогами да курниками. В город ехать категорически отказалась и вскоре сын перебрался жить поближе к матери. Прожила Пелагея после всех этих событий еще десять лет, дожив до глубокой старости и умерев на руках Николеньки. Кот Васька всё это время жил с Пелагеей, и ушел на радугу сразу после того, как старушки не стало. После смерти матери Николай продал дом пожилой паре. Устав от городской суеты пенсионеры переехали в тихое и спокойное место. Еремею понравились новые жильцы, а вскоре в доме появился маленький серый комочек. Хозяева, не сговариваясь, назвали его Васькой. Елена Грибова

— Лёня, я, кажется, тебе сто раз говорила, чтобы ты не приводил в мой дом подозрительных личностей. — Это твои внуки, — трагично вздохнул Лёня, подталкивая двух мальчиков ко входу. — Еще и криминал мне решил подсунуть… У меня политического убежища нет. Экстрадиция по первому зову или по настроению. — Мам, ну хватит уже. Можешь с ними посидеть? У нас с Надей впервые совпали отпуска, хотим на две недели смотаться на море, пока возможность есть. — Зачем вам море? Вы же две трудоголички бесячие. Через два часа по приезде станете звонить своим клиентам и ныть им про скидки. Это неуважение к курортному отдыху и понятию «отпуск» в целом. Давайте лучше поеду я, за мной не заржавеет. Я и в море, и на аттракционы, и мясо внутри себя коктейлем замариную. Обещаю, что честно отдохну за двоих, а если постараться, то и за троих могу. Фотоотчет пришлю. — Ты только что вернулась из Вьетнама. А до этого на Кубе была. Ты же внуков совсем не видишь! Я думал, что ты их всегда хотела! — Я всегда хотела «майбах», Лёня, ну или хотя бы «Мини Купер». Внуков хотел твой отец, и он их получил, перейдя в другую команду. — Короче, мам, я тебе их оставляю. А чтобы ты ничего не успела предпринять, убегаю прямо сейчас, — сказал Лёня и рванул вниз по лестнице. — Засранец! Я бы пожаловалась на тебя в ПДН, но у меня свидание с их начальником в среду! — кричала мать в спину улепетывающему сыну. Двое мальчиков десяти и семи лет смотрели на бабушку, боясь сказать даже слово. — Кто из вас двоих ябеда? — спросила женщина, отхлебнув кофе из турки, с которой вышла к двери. Старший молча показал на младшего, а младший поднял руку. — Отлично. Ты и будешь вести переговоры со своими родителями три раза в день. Пусть им икается. Заходите, располагайтесь, чувствуйте себя как в детском доме. Ребята зашли в яркую, обставленную как дорогое кабаре квартиру. — Телефоны заряжены? Внуки молча кивнули. — Отлично. Пароль от Wi-Fi на роутере, смарт-ТВ показывает все что хотите. Деградируйте на здоровье. Правило у меня только одно: если придут гости — мы с вами не знакомы. Вы у меня снимаете комнату. Не хватало мне еще бабкой прослыть. В холодильнике можете брать всё что угодно, кроме мини-бара, если у вас нет денег. Их ведь нет? Внуки замотали головами. — Значит, покер вечером отменяется. В долг я не даю. А если полезете в джакузи, будете сами потом его мыть. Всё, разошлись. Внуки ушли в комнату, где бабушка хранила свои медали и дипломы, полученные за активное участие в сомнительных видах спорта, и большой телевизор. Сама женщина отправилась на кухню — допивать кофе и устраивать параллельный созвон со своим бывшим кубинцем и нынешним вьетнамцем. Ей нравилось, как двое страстных иноземцев пытаются из-за нее онлайн порвать друг другу глотки на иностранных языках. Прошло два часа. Женщина вовсю крутила педали своего велотренажера, смотрела на фотографию Тимоти Шаламе, закрепленную на руль, и приговаривала: — Ничего-ничего, и не такие дистанции брали. Я еще с тобой главную роль сыграю в четвертой «Дюне». — Ба, а можно мы пойдем погуляем? — раздался сзади жалобный стон. — Зачем? — удивилась бабушка. — Вы же вроде нормальные современные дети из пластика и пальмового масла. Солнце и свежий воздух могут негативно сказаться на вашей болезненной бледности и социофобии. Еще, не дай бог, друзей подцепите, а мне потом что? С их родителями знакомиться? — Ну нам ску-у-учно! — Скучно со смарт-ТВ, полным холодильником и отсутствием контроля? Мы точно родственники? — Ну пожа-а-а-л-у-у-уйста! — Ладно, ладно, не надо только ныть. Я с вами пойду. Может, получится обменять вас на ящик клубники в овощной палатке возле остановки. А чё вы испугались? Шутит бабушка, шутит. Если уж менять, то только на клубнику и черешню. Сборы на прогулку тянулись так долго, что затраченное время вполне сошло бы за реальный тюремный срок. Внуки то и дело проваливались в сон, но бабушка будила их и заставляла рецензировать наряды, привезенные из разных стран. Параллельно примерку наблюдали кубинец и вьетнамец. В жаркой перепалке они азартно перекрикивали друг друга по громкой связи. — Люсьен, гуд морнинг. Это ваши бандиты? — спросила на детской площадке какая-то импозантная пожилая дама в ярком стильном прикиде у сидящей на скамейке и смотрящей ролики про моду бабушки, пока ее внуки висели вверх тормашками в паре метров от земли. — Сын запретил мне делать ДНК-тест, но, кажется, мои. По крайней мере, шило в задницах у них семейное. — Хорошие ребята. С моими девчонками поладили. Не хотите к нам в гости заглянуть как-нибудь вечерком? Мы с вами выпьем чаю с ликером, а дети пусть телевизор посмотрят. Ну или наоборот. — Мои его не смотрят. Им активности подавай. Хочу завтра на биржу труда с ними сходить. Может, хоть еду отработают и спать потом нормально будут. Не знаете, трудовые отряды сейчас существуют? Дама лишь пожала плечами. — Если что узнаете, сообщите мне. Я бы своих тоже отправила. Ну и приходите в гости, мы вас ждем. Она подозвала своих девочек, и вся троица удалилась в сторону дома. — Эй, внуки, собирайте запчасти, разбросанные по площадке, и идем в аптеку. Вашей бабушке плохо. В аптеке она держалась за сердце и жаловалась фармацевту на ужасное самочувствие и угрожала красивой смертью. Ей предлагали оказать первую помощь, вызвать скорую и продать со скидкой любое лекарство, которое поможет не умереть. Довольная женщина взяла пол-литровый тюбик массажного крема и поблагодарила за спасение. Внукам она купила гематоген и большую упаковку пластыря. — Зачем? — спросили дети в унисон. — Мы же не поранились! — Это на случай, если вечером в вас проснется желание завести со мной беседу. Кажется, размер подходящий, — приложила бабушка пластырь ко ртам внуков, затем достала телефон и громко, чтобы вся улица слышала, сказала: — Алло, Малик, как запястье? Берите ваше лучшее настроение, ваши эти камни, ролики, иглы, клещи и всё остальное, что требуется для серьезного массажа. Жду вас через полчаса. У вашей Люсьен зажимы во всех критических точках ее телесной географии. Мне срочно нужно выравнивание ландшафта и разгон лимфы по каналам и рекам. После массажа, джакузи и бокала мартини настроение бабушки сменило вектор. В ней проснулась любовь к ближнему. Она даже предложила внукам вместе дойти до магазина и прикупить что-нибудь на ужин. Те охотно согласились. Бабушка была странная, но тем лучше. С родителями куда скучнее: они уже лет пять ничего не готовили, а в магазин и кафе отсылали курьеров. — Милая моя, взвесьте мне авокадо, черри, разной зелени по чуть-чуть, финики, филе индейки, овощей для поджарки, сыр и еще что-нибудь на закуску, — попросила она первую встречную работницу торгового зала. — Это супермаркет, ба, здесь нужно самому брать, — съязвил старший внук, но тут заметил, что девушка охотно бросилась исполнять пожелания бабули. — Милый мой внучок, бабушка, конечно, может сама. Но здесь все прекрасно знают, что бывает, если мне не нравится, как товар лежит на прилавке. Намного проще принести всё, что я прошу, прямо к кассе. К тому же ко мне тут особое отношение. Директриса должна мне за то, что я познакомила ее с будущим мужем — моим бывшим парикмахером. Чем больше люди вам должны, тем больше у вас над ними власти. Это теперь и ваших родителей, кстати, касается, — она хитро подмигнула. — Вы чем травиться желаете? Шоколадом? Чипсами? Лимонадом? — А можно нам мидии, сыр бри, творожных сырков и квасу? — вдруг выдал младшенький. — Опа, а ты и правда из наших, — приятно удивилась женщина. — Здоровый желудок и полное отсутствие вкусовой гармонии. Ладно, дети, соберите что хотите и бегите на кассу. Если задумаете что-то красть, я буду отрицать наше родство. Глядишь, родителей быстрее из этого их отпуска вызовут и вас заберут. В одном из проходов старший внук налетел на какого-то здорового мужчину, который выбирал яйца. Уронив упаковку на пол, мужчина схватил мальчишку за шиворот и начал на него кричать. — Уважаемый, — обратилась к агрессору бабушка, которую привел на помощь младшенький, — оставьте мальчика в покое. Вы что, не видите, что природа и так над ним пошутила и лишила чувства самосохранения. Он и без вас лет через пять купит питбайк или какое другое средство для самоликвидации. Необязательно прямо сейчас душить его вашим зловонным дыханием. — Из-за этого слепошарого щенка у меня ботинки все в желтке!!! — мужчина явно был на пределе. — У вас есть дети? — спокойно спросила бабушка. — Нет! — Ну тогда либо отпустите мальца, либо, клянусь вот этой бутылкой рислинга, моим свободным вечером и вашим безымянным пальцем без кольца, что дети у вас скоро появятся. Побледнев от ужаса, мужчина отпустил мальчика и быстро затерялся среди торговых рядов. — Жаль. Вечер мог бы быть куда насыщеннее, — вздохнула бабушка и повела внуков к кассе. Вечером она угостила детей своим фирменным блюдом, которое было так отвратительно на вкус, что пришлось заказать доставку из местного грузинского ресторана. — Я не бабушка года, — сказала женщина, закончив читать внукам на ночь приколы из интернета, — во мне уже давно нет ничего от заботливого и любящего человека. Я эгоист с тех пор, как ваш папа вырос, а ваш дед от меня ушел. Мне нравится заботиться только о себе, и я ни капельки этого не стыжусь. — А мне было весело сегодня, — сказал младший. — Мне тоже, — подтвердил старший. — Мама и папа с нами даже гулять не ходят. Отправляют с родителями одноклассников. К тому же ты смешная. — Я не смешная. Я с великолепным чувством юмора. Ладно, спите. Ну или не спите. Я все равно вас запру. Она оставила на лбах у мальчишек отпечатки своих напомаженных губ и пошла к двери. — Бабушка… — Ну чего еще? — Я, когда вырасту, подарю тебе «майбах»! — пропищал младшенький. — Ну точно — мой внучара, — вытерла подступившую слезу женщина. Александр Райн

Вечер у крыльца Жил у нас Петька. Трактористом на местной пилораме работал. Парень хороший, дельный, а уж характер - чистое пламя. И на гармошке играл, и плясун, и шутник такой, что девки на пятачке у клуба аж за животы хватались от смеха Придет он ко мне, бывало, палец перебинтовать - сорвется ключ гаечный, он кожу и ссадит. Сидит, балагурит, небылицы какие-то плетет, а глаза-то... Глаза у него настороженные, робкие. Словно боится он, что кто-то за этот его смех заглянет. - Эх, Петька, - вздыхала я, смазывая ему рану. - Дошутишься ты. Жизнь-то - она не только из праздников состоит. Надо бы тебе остепениться, девку хорошую присмотреть, а не петухом перед всеми хороводиться. - А я, Семёновна, таким макаром их проверяю! - смеялся он, сверкая белыми зубами. - Если девка шутки не понимает, насупится, значит, не моя она! Скучно с такой будет... Так бы он и прыгал со своими шутками, если бы не приехала в Заречье Юля. Приехала она к бабке своей, Нине, помогать. Нина-то слегла по весне, тяжело ей стало с хозяйством справляться. Вот внучка и бросила всё, вернулась в родовую избу. Устроилась у нас на ферму работать. Девушка она была тихая, строгая. Глаза у Юли были глубокие, как омуты и взгляд какой-то взрослый, не по годам. Ни разу я не видела, чтобы она на танцы приходила или с местными у колодца лясы точила. Всё в делах, всё в заботах. И вот однажды пересеклись они у автолавки. У нас раньше по четвергам машина с продуктами приезжала, бабы собирались, новости обсуждали. Стоит Юля, хлеб свежий в сетку складывает. А тут Петька выныривает. Решил, видать, свой обычный номер исполнить. Сорвал где-то ветку сирени, подскочил к ней, на одно колено брякнулся и давай стихи какие-то шуточные читать, да так громко, с завываниями. Бабы кругом смеются. А Юля... Она даже не вздрогнула. Посмотрела на него сверху вниз своими темными, уставшими глазами. Взгляд такой тяжелый, будто она сквозь него смотрит, сквозь всю эту мишуру его. - Вы бы, Петр, лучше бабе Нине дров накололи, чем тут пыль коленями собирать, - сказала она тихо, но так, что все бабы разом замолкли. Развернулась и пошла прочь по пыльной дороге. Батюшки... Вы бы видели Петьку в тот момент. Он так и остался стоять на одном колене. Ветка сирени в руках поникла, улыбка с лица сползла, словно старая побелка. Желваки заходили под небритой щекой, а уши красным заполыхали. Понял парень, что его шутовская маска здесь не просто не сработала - она рассыпалась в прах. С того дня Петьку будто подменили. Притих наш балагур. Гармошку свою в дальний угол забросил, на пятачке у клуба больше не появлялся. Мужики на пилораме посмеивались, мол, захворал Петька, а я-то понимала - душа у парня не на месте. Стала я замечать странные вещи. Иду как-то ранним утром к лежачей больной на другой конец деревни. Туман еще над речкой стелется, петухи только-только перекликаться начали. Прохожу мимо избы бабы Нины, а там забор покосившийся, который года три уже падал, ровненько стоит, свежими гвоздями прибитый. В другой раз пришла я давление Нине померить. Юля на работе была. Захожу во двор, а там поленница сложена, да так аккуратно, поленце к поленцу, будто по линеечке вымеряли. - Кто ж тебе, Нина, такую красоту навел? - спрашиваю, тонометр из старой фельдшерской сумки доставая. - Да бес его знает, Семёновна, - крестится старушка. - Встаем поутру, а оно уже сделано. Юлька моя говорит, домовой помогает. А я почем знаю? Может, и домовой. Только этот домовой сапогами своими вчера наследил у калитки. Поняла я, чей это след. Зашла вечером на пилораму, Петька там один трактор ковыряет, весь в мазуте, хмурый. - Чего ты, - говорю, - Петька, всё украдкой да тайком делаешь? Пошел бы, постучался в калитку, сказал бы прямо, что подсобить хочешь. Он ключ гаечный бросил, руки ветошью вытер и посмотрел на меня так тоскливо, что у меня аж в груди защемило. - А с чем я к ней пойду, Семёновна? - голос у него глухой стал, хриплый. - Я ведь кроме как дурака валять ничего не умею. Я всю жизнь за этот смех прятался, думал, так жить легче. А Юля... она другая. Ей этот цирк мой не нужен. А без цирка-то я кто? Прогонит она меня, Семёновна… - Любовь, Петя, она показухи не требует, - сказала я тогда тихо. - Ей ты нужен, а не пляски твои с шутками под гармонь. Ты сходи к ней без масок своих. Просто сходи. Месяц прошел. Июль наступил, макушка лета. Жара стояла такая, что собаки в тень прятались, а по вечерам от реки тянуло влажной прохладой и запахом цветущего иван-чая. Иду я как-то вечером с вызова. Сумерки мягкие, синие опускаются на Заречье. Слышу, шаги позади. Оборачиваюсь - Петька. Рубашка на нем чистая, выглаженная, волосы мокрой расческой зачесаны, а в руках... букет полевых ромашек. - К Юле? - спрашиваю, улыбаясь. Он только кивнул напряженно. Бледный весь, скулы свело. Идем мы вместе, нам по пути было. Доходим до поворота, откуда изба бабы Нины видна. И тут мы оба замираем. На крыльце Нининого дома горит тусклая лампочка. А под ней, на ступеньках, сидит Юля. И не одна. Рядом с ней мужчина. Высокий, плечистый, в добротной куртке. Они сидят близко-близко. Мужчина что-то ей говорит, а Юля... наша строгая, неулыбчивая Юля вдруг запрокидывает голову и смеется. Звонко так, счастливо. А потом берет и обнимает этого мужчину за шею, прижимаясь к его плечу. Я на Петьку глянула и испугалась. Он стоял, словно громом пораженный. Руки у него затряслись так, что букет из рук чуть не выпал. Лицо посерело, губы сжались в тонкую линию. Весь его мир, который он по кирпичику строил этот месяц, рухнул в одну секунду. Он сделал шаг назад. Потом еще один. Развернулся, чтобы бежать оттуда, спрятаться, забиться в щель со своей растоптанной надеждой - Стой, дурень! - я схватила его за рукав. Пальцы у меня хоть и старые, но хватка-то крепкая, сорок лет ампулы ломаю. - Куда намылился? - Пусти, Семёновна, - прохрипел он, не глядя на меня. - Опоздал я. Видишь, кто-то другой ей дрова рубит... Пойду я. Нечего мне там делать. - Ох, и дурак же ты, Петька! - я чуть не засмеялась от облегчения, разглядев мужчину на крыльце получше. Это ж Володька, брат её старший! Он видать, в отпуск приехал, бабушку с сестрой проведать. Иди давай, пока букет твой не завял! Петька замер. Посмотрел на меня ошалело, потом снова на крыльце. Сглотнул тяжело. - Брат? - переспросил он шепотом. - Брат, брат, - похлопала я его по спине. - Иди. И помни: никаких частушек. Он выдохнул так глубоко, словно перед этим полчаса не дышал. Поправил воротник рубашки, перехватил букет покрепче и пошел к калитке. Шаг у него был уже не тот, пружинистый и наглый, а тяжелый, уверенный. Шаг взрослого мужчины. Я осталась стоять в тени старой ракиты. Видела, как скрипнула калитка. Как Юля вздрогнула и обернулась. Как Володя поднялся навстречу гостю. Петька подошел к крыльцу. Он не улыбался. Не кривлялся. Он просто протянул Юле букет и что-то сказал. Тихо-тихо, я не расслышала. Но я увидела, как Юля медленно поднялась. Как взяла букет. Как посмотрела в его лицо - уже не сурово, а с таким робким, просыпающимся теплом, что у меня самой слезы на глаза навернулись. Она не прогнала его. Она пригласила его в дом. Вот ведь как бывает, милые мои. Гоняемся мы за вниманием, шумим, хорохоримся, всё боимся показаться слабыми. А настоящая-то сила - она в искренности. В том, чтобы подойти к человеку с открытым сердцем и сказать: «Вот он я. Без масок. Принимай, если люб». Юля потом мне призналась на свадьбе: «Если бы он тогда шутить начал, я бы его выгнала. А он подошел, смотрит на меня, а у самого губы дрожат. Тут-то я и поняла, что пропала». Живут они душа в душу. Петька наш, конечно, смеяться не перестал. Дом у них веселый, смех детский так и звенит. Но шутит он теперь только от радости, а не от страха. Вот и думаю я порой, сидя долгими вечерами: а сколько еще людей так же прячутся за своими масками, боясь поверить в простое человеческое счастье? Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Ваша Валентина Семёновна Записки сельского фельдшера

Белая кошка смотрела на человека, который стоял около двери. Высокий мужчина. Кошка видела его в этом доме первый раз, но почему-то он показался ей смутно знакомым. Она посмотрела внимательнее, чтобы вспомнить, где видела этого чужака, но ее отвлек парнишка. - Белка, ты чего здесь? Пойдем обедать. Мальчишка погладил кошку и начал спускаться. Белка мяукнула, но следом не пошла. В это время сильно хлопнула дверь. Кошка даже вздрогнула от резкого звука. - Придурок, - прокомментировал хлопок двери мужчина и повернул ключ в замке. - Пойдем, мама есть зовет, - сказал мужчина мальчишке. Они удалились в кухню. Кошка помедлила, потом спустилась за людьми. Она тоже была не прочь перекусить. Перед тем, как зайти в кухню, она внимательно обнюхала коврик, на котором топтался ушедший с грохотом человек. Она вспомнила то, что видела, и ей снова показалось, что она его где-то когда-то, очень давно с ним встречалась. И ей на мгновение стало страшно. После еды мальчишка поднялся к себе, а Белка осталась с людьми. Мужчина что-то рассказывал женщине, кивая на закрытую дверь. При этом он хмурился, женщина слушала, поджимая губы. - Вот так братец…, - она покачала головой после того, как мужчина замолчал. - Ага. Ему всегда все должны. Я давно ему сказал – чужой не по крови, а по разуму. И по совести. Пять лет не виделись. Он, наверно, думал, что я все забыл или простил. - И что теперь? - Ничего. Пусть сам выкручивается. Один раз его вытащили. Собрали, заплатили. Он решил, что так будет всегда и снова ввязался в какие-то темные дела. Перебьется. Белка поняла, что приходивший ее людям не понравится. "И все-таки где я его видела?", - снова подумала кошка. Тут ей понадобилось выйти. Белка подбежала к двери и замяукала. - Ну, есть же лоток! – укоризненно посмотрел на нее мужчина. Но кошка требовала выпустить ее на улицу. Она там сегодня еще не была, а снег ночью выпал свежий и Белке хотелось в нем поваляться. Ее не зря ведь так назвали, а за белую шубку. Если она залезала в сугроб и закрывала глаза, но найти ее было невозможно. Мужчина выпустил кошку и прикрыл дверь. На замок запирать не стал. Они вообще запирались только на ночь. Прошлый раз ему просто захотелось отсечь ушедшего еще и так. Кошка присела в сугробе, потом вскарабкалась на поленницу. Дом давно топили газом, но дрова были, для бани. Белка осмотрелась. Начинало темнеть, зимой ведь это происходит рано. Улица поселка была почти пустой. Только изредка кто-то проходил то в одну сторону, то в другую. Белка отправилась в сарай. Живности там не было. Мышей поэтому тоже было мало, но покараулить стоило. Она подкралась к знакомой щели и замерла. Сидела в засаде кошка долго, но все-таки дождалась! Прыжок и она держит в зубах добычу! "Съесть что ли?", - подумала Белка. Она полакомлюсь мышью и решила, что пора идти домой. В сарае было совершенно темно. Белка выскользнула из него. На улице тоже было темно. Летом ее было бы видно, но снег ее совершенно скрыл. Белка прыгнула в сугроб, намереваясь поваляться немножко, перед тем, как нырнуть в тепло, но вдруг замерла: она увидела, как приоткрывается калитка и в нее пробирается человек. Как-то украдкой, и что он идет и все время оглядывается! Кошка снова вскарабкалась на дрова. Белка узнала: этот мужчина приходил днем и ушел с грохотом. И еще он показался кошке знакомым. Кошка замерла и снова начала вспоминать. Человек, между тем, подкрался к крыльцу, зачем-то подложил что-то под дверь, потом открыл канистру, которую принес с собой и плеснул на дверь какую-то вонючую жидкость… И тут Белка его вспомнила! Она – совсем маленькая, а этот человек хватает ее грязной рукой и зачем-то макает ее лапки в противную жижу. Черную такую… и громко хохочет. Котенок смог вывернуться из замаслившихся пальцев негодяя и кинулся прочь… Белка почти увидела тот страшный миг. Ей повезло, ее тогда подобрали люди и долго отмывали лапки белой малышки от мазута. Потом она жила с другими котятами в комнате, которую люди называли "передержка", а еще позже у нее появился свой дом. Вот этот дом! В котором сейчас мальчишка, мужчина, женщина и которому – Белка поняла это ясно – угрожает этот… Кошка не знала человеческих бранных слов, но она поняла: надо что-то делать! Людям угрожает опасность! Белка пробежала по поленнице, спрыгнула в снег, добралась до стены дома, утопая в сугробе. Стоявший с канистрой заглянул в окно. Кошка увидела его лицо. Очень нехорошее лицо! Точно – он. Белка пробралась к крыльцу и залезла на козырек над ним. Задумавший нехорошее ее не заметил. Он плеснул вонючую жидкость на стену под окном, потом вернулся к крыльцу и достал зажигалку. Белка напружинилась, закричала что есть мочи и спрыгнула, полоснув когтями по руке негодяя, подносившего огонек к политому керосином крыльцу. Она шлепнулась в снег и метнулась прочь, продолжая кричать. Люди хотели выскочить из дома, но дверь не открывалась, тогда мужчина выпрыгнул в окно и кинулся на поджигателя. Тот ничего не успел сделать. Белка отскочила подальше от дерущихся людей. На помощь мужчине прибежали соседи, потом вызвали полицию. Кошка в этой суматохе осторожно пробралась в дом. Она шмыгнула к своим мискам, попила, поела и отправилась к мальчишке. Он сидел у себя в комнате с испуганным лицом. Мальчишка обнял кошку и прижал ее к себе. Белка замурчала, утешая его и себя, заодно. Когда все успокоилось и родители поднялись к сыну, они увидели, что оба спят. Белка мерно дышала, и мальчишка рядом с ней улыбался во сне. Кошка была спокойна. Она помогла своим людям. Утром они ее долго благодарили. - Если бы не ты… А потом ее угощали вкусным. И весь поселок знал, что кошка Белка спасла дом от пожара и помогла поймать преступника. Валерия Шамсутдинова

У Eгорa Пpoхоpoва умepла жена. Taк и не оправилась от последних родов. Тут бы горевать и горевать, да пятеро ребят осталось. Старшему, Николке, девять. Илюшке – семь. Близнецам Саньке и Лёшке по четыре. И младшей только три месяца, Алёнке, доченьке долгожданной… Некогда горевать, когда дети есть просят. А уложит всех, полночи сидит в кухне, курит ... Поначалу Егор сам, как мог, крутился. Ну, свояченица приезжала, помогла чуток. Родных-то у них больше и не было. Хотела забрать Санеьку с Лёшкой, мол, тебе полегче будет. Потом из опеки какой-то что ли, приходили двое. Предлагали всех детей в интернат отдать. Никого, никому Егор отдавать не собирался. Как это – родных детей кому-то отдать? Как и жить-то потом. Трудно, понятно, а что делать? Растут они полегоньку, вот и вырастут. Как мог, сам стирал, убирал, готовил, в огороде копался. У старших когда и уроки проверить успевал. С Алёнкой больше всех хлопот было, понятно. Ну, тут уже и Колька с Илюхой где, да помогут. Да и сестра патронажная, Нина Ивановна, часто приходила, заботилась. Как-то раз она пообещала Егору няньку прислать. Всё ж тяжело мужчине с грудным-то ребёнком. Мол, девушка хорошая, труженица. В больнице нянечкой работает. Своих детей, правда, нет, не замужняя пока. А братьев-сестёр растить помогала, из большой семьи она, из соседней деревеньки. Так и появилась у них в хате Нюся. Невысокая, крепкая, круглолицая, с немодной косой по пояс. И – молчаливая. Лишнего слова не скажет. А только всё переменилось в хате у Прохоровых. И хата заблестела - всё отмыла, отчистила. Одежонку и детскую, и Егорову перештопала, перестирала. И за Алёнкой успевала приглядеть, и наварить-нажарить. В школе и в детском саду сразу перемены заметили. Дети чистые, опрятные, пуговицы уже не пришиты чёрной ниткой по белому, локти не драные. Как-то заболела Алёнка, затемпературила. Врачиха сказала, поправится, главное – уход. Так она ночи просиживала рядом, сама ни разу не прилегла. Выходила девчушку. И незаметно как-то и осталась в доме у Егора… Младшие уж мамой стали звать, соскучились по ласке материнской. А Нюся на ласку не скупилась. И похвалит, и по головке погладит. И обнимет. Как же, дети всё ж… Старшие, Николка с Илюшкой, сначала дичились, никак не называли. А потом просто Нюсей стали звать. Ни няня там, ни мама, - просто Нюся.Чтобы, значит, помнить, что своя мамка у них была… Да и по возрасту она им в матери с натяжкой годилась. Родные-то Нюсины против были. «Куда такую ораву себе на шею вешаешь? Парней мало в селе?» «Парни-то есть, - отвечала, - да я Егора жалею…. И ребятишки привыкли, что уж теперь искать-то…» Так и жили. Пятнадцать годков незаметно пролетело… Дети учились, росли. Ну, не всё гладко - бывало, что и нашкодят, нахулиганничают. Егор гневался, за ремень хватался. А Нюся его одёргивала, мол, погоди отец, сперва разобраться надобно… И поругает, и пожалеет, бывало. Да, никто её Нюсей на селе уж и не звал. А Анной Васильевной величали, уважали. Николка к этому году уж женат был, первенца ждали. Жили молодые отдельно, Николай в совхозе работал. Да не последним механизатором был, что ни год – то грамота, то премия, вот как. Илюшка в городе институт оканчивал, им Нюся особенно гордилась - инженером будет сынок-то! Санька с Лёшкой весной из армии вернулись, в техникум поступать задумали, только вот спорили – в какой. Всё вместе делали - и озоровали в детстве, и горой друг за дружку стояли, если что. Алёнушка в девятый класс перешла, тоже гордость Нюсина. И петь, и плясать мастерица, ни один праздник без неё не обходится. А Егор уж в который раз думал, как хорошо ему Нина Ивановна жену выбрала… Этим летом как-то почувствовала Нюся, что что-то не так с её организмом, что-то неладно. Век не болела, а то вдруг в глазах потемнеет, затошнит… Егора с его куревом стала из хаты на крыльцо гнать, плохо ей становилось. Сначала думала – пройдёт, ан нет. Пришлось-таки к доктору идти. Домой вернулась тихая и задумчивая. От Егоровых вопросов отмахнулась, да ерунда, мол, всё в порядке. А только вечером, когда уснули все, позвала Егора на крыльцо. - Сядь, отец, поговорить надо… Знаешь, что мне доктор сказал? Ребёнок у меня будет… Поздно уж что-то делать, рожать надо… Сказала и руками лицо закрыла. – Стыдоба-то, вот стыдоба… Егор, так просто опешил от такого известия. Столько лет не было детей и – надо ж! - Да какая стыдоба, мать, - аж сигарету свою отбросил, так и не прикурив. - Старшие вон все уж почти разбежались, вдвоем, что ль, останемся? Нееет, природа правильно всё расставила! Значит, готовиться будем! - Как детям-то сказать? Скажут, старуха уже, а туда же… - Да какая ж ты старуха? Тридцать девять, разве ж годы? - Ой, прямо не знаю, что делать, что делать… Стыдоба… - Ладно. Сам скажу. Завтра и скажу, Как раз все соберутся. И сказал. Как только за столом собрались, так и сказал. Что, мол, ребята мои хорошие, скоро у вас ещё брат будет. Или сестра. Вот так. Нюся голову опустила, в тарелке будто что высматривала, покраснела аж до слёз… Николка, который по случаю воскресного дня с молодой женой у них гостил, только хохотнул. - Здорово, мать! Молодец! Вот вместе с моей и рожайте! Им, детишкам, вдвоём сподручнее будет расти! Санька тоже обрадовался: - Давай мам! Ещё братишку! А Лёшка возразил: - Не… Девочку. А то парней у нас много, а девчонка одна. Разбаловали принцессу… Алёнка только зыркнула на Лёшку. - Разбаловали… Ты, что ли баловал? Конечно, девочку, мам! Я ей банты буду повязывать, платья купим красивые!- захлебнулась восторгом. -Платья… Что она тебе кукла? – вступил в разговор Илюшка. – Ребёнка ещё и воспитывать нужно, - назидательно произнёс он. -Воспитаем, - с расстановкой сказал Егор. – Плохо, поди, вас воспитали? Вот, то-то… А Нюся всё равно стеснялась и прикрывала растущий живот, когда платком, когда в жару плащ накинет, вроде прохладно ей. Положенные месяцы прошли незаметно. Уже порадовались первенцу Николкиному, мальчик! Илюшка уехал доучиваться в свой институт, каникулы окончились. Санька с Лёшкой тоже уехали – поступили в сельскохозяйственный техникум. И у Алёнки начался учебный год. Тихо стало в хате, пусто. Алёнка то в школе, то у подружек. Уже и парнишка какой-то её провожать стал с танцев воскресных. Нюся не спала, поджидала Алёнку. И вдруг боль… Такая резкая, что в глазах потемнело. - Егор, - слабо позвала она, - Егор, кажется… началось… Побледнел тот, ноги в башмаки сразу и не попали. - Ты, погоди, мать, я сейчас, сейчас… Скорую давай! - крикнул вошедшей Алёнке. Та сразу поняла, в двери выскочила. Через две минуты в дом ворвалась. - Мам, сейчас Толик отвезёт тебя, машину у отца попросит, подожди! «Толик, значит…», - подумала она и снова резкая боль схватила внизу живота… - Ой, мамочка! Да что же это! Через ещё пять минут, вошёл парнишка, что провожал Алёнку - Батя сам отвезёт, - сказал Алёнке. - Поедешь? - Я поеду, - сорвал куртку с вешалки Егор. – Не бойся, Нюсь, я с тобой… Всю ночь Егор сидел на крыльце районного роддома и дымил сигареты одну за другой. Наутро двери открылись, вышла немолодая нянечка. - Сидишь, папаша? Куришь? Теперь курить-то пореже придётся… Первый у тебя что ли? - Пятеро у меня, - глухо сказал Егор. - У! Да ты богач! Только не пятеро, а семеро! Двойню твоя красавица принесла! - Д…войню? – заикаясь, переспросил Егор. - Малец и девчушка! Малец крикливый, - засмеялась она. – А девчушка красавица! Ты иди домой-то, папаша. Завтра приходи. Она у нас ещё полежит маленько. Детишки вес должны набрать. Да, принеси чего надо. Тебе любая скажет, понял? - Ага, - кивнул головой ошарашенный Егор. На выписку вся семья собралась. По такому случаю и все три студента отпросились с занятий, приехали. Нянька торжественно вынесла два свёртка, перевязанных один синей лентой, другой розовой. Сзади шла смущённая Нюся. Егор принял один свёрток, а второй и не знал, как взять. - По двое-то несподручно… Забыл уж как, - смутился он тоже. Второй свёрток принял Николай: – Давай, батя… Мне-то уж не впервой! - Ой, какая хорошенькая! – заглянула в конверт Алёнка. – Сестричка, моя красавица! Вручив няньке цветы и торт (как положено), разговаривая о своём, все двинулись к совхозному автобусу – директор совхоза выделил. Раз такое дело! - Ну, мать, всем угодила! – улыбнулся Николай. А Нюся держала на руках один из свёртков и тихо улыбалась своим мыслям. Детей, она, даст Бог, воспитает хороших… Она глянула в сторону Егора, который держал на руках второй сверток. «Мы воспитаем, - поправила она себя, - конечно, мы…» - Ребята, - повернулась она к детям, - а назовём-то их как?… И все сразу стали предлагать свои имена, чем-то близкие им, чем-то нравящиеся или связанные с кем-то… А водитель автобуса, дружок Егора, слушая весёлый гомон за спиной, думал, что вот и не родная она им, этим пятерым… А разве скажешь.... Автор: Eлeнa Пoляковa