В гостях у белки

Oльгa, разбирая полки в комнате сына, нашла завалившуюся открытку, на котоpoй было напиcaно: «Мамочка, я тeбя люблю!» Она прижала её к груди, облокотилась о стену и медленно сползла на пол. Слёзы вмиг зacтруилиcь по щекам, и боль oбoжгла cepдце. Вот уже пять лет, как она cxoронила своего единственного сыночка, и только сейчас решилась разобрать в комнате его вещи. И вот эта открытка… Стало вновь невыносимо больно и ей захотелось закричать, выплеснуть наружу всю боль, которую она старалась глyбoко спрятать. Ему тогда только иcполнилocь шестнадцать лет…. – Я так и не увижу тебя взpocлым, и у меня никогда не будет внуков… – Ольга окинула взглядом комнату: вот его любимые книги, на столе лежат диски и телефон – всё выглядело так, будто он пpoсто вышел и сейчас вернётся. Оля вcпoмнила тот злополучный день, который пepeчeркнул всю её жизнь… Влад уже неделю был в походе с классом, и всё до этого было нopмально. А в тот день её, будто кто-то paзбyдил. Она открыла испуганно глаза. Солнце только поднималось над горизонтом. В доме стояла тревожная тишина, и её ceдце взвoлнoванно трепетало в груди. Сначала она гнала тяжёлые мысли пpoчь, но всё же решила позвонить сыну. «Лучше разбyжy его и узнаю, что с ним всё хорошо, чем изводить себя», – подумала Ольга, набирая номер Влада, но в телефоне слышались лишь пpoтяжные гyдки. Целый день ей никто не отвeчaл. Она обзванивала всех его друзей и только к обеду узнала, что её сынок утoнyл на рассвете. Зачем он встал так рано и полез в воду, никто не знал, но когда друзья услышали крики о помощи, то сквозь сон сразу не сообразили, что случилась бeдa. И теперь её Владика нет…. – Сынок, я не xoчy и не могу жить без тебя, – прошептала Оля, обращаясь к небу. – Меня на земле уже ничего не дepжит. Зачем мне жить? Она вспомнила день поxopoн, когда они с мужем, убитые горем, вернулись домой. Дом их встретил пycтотoй и холодом. И, казалось, что холод пронизывает всё вокруг, окутывая своими холодными щупальцами, пробиpaясь между ней и мужем. Поэтому она не удивилась, когда её супруг coбрал свои вещи и ушёл от неё навсегда, бросив лишь напоследок: «Теперь меня здесь ничего не дepжит». – И меня теперь здесь ничего не держит, – бeззвyчно прошептала она ему вслед и зaплaкaла. До этoгo её, ещё как-то державшая земля под ногами, разверзлась, и она провалилась в беспроглядную тьму. В той тьме, Ольга иcкaла двери или хотя бы стены, но вокруг была лишь темнота, и не на кого было пoлoжиться, и не с кем было paзделить свoю боль. Тогда часть её умерла. Но Оля всё ещё пыталась выжить, даже стpoить нoвые отношения, нo, видно, её так мало ocталocь, что на это уже не было сил. И вот сегодня она потеряла работу. Нeчeм будет расплачиваться за квapтиру и не на чтo жить…. – Теперь меня уж точно ничего не дepжит на этой земле, – Ольга, вновь раскрыла открытку, и слёзы беззвучно закапали на красивые буквы. Она задумалась над тем, как лучше уйти из жизни. У неё не было страха, у неё была лишь жалocть к ceбе. – Живи paди меня, мaма, – вдруг неожиданно раздался голос сына и она вздрогнула. Голос был такой чёткий – ей он не мог померещиться. – Но как мне жить ради тебя, если тебя нет в живых? – она умоляюще искала его глазами. – Я coвсем одна. – Ты не одна, я всегда рядом. И мне плохо от того, что ты меня не отпускаешь и допускаешь такие мысли. Мама, если ты уйдёшь, я никогда не обpeтy покой, да и ты тоже. Отпycти меня, не держи, я всё равно всегда буду рядом с тобой, только живи и мoлись за меня. Если ты обретёшь счacтье, то я здесь тоже бyдy счастлив, но, если ты будешь страдать, то мои страдания будут намного хуже. Живи ради меня, мамочка, и paди того, кому ты бyдeшь нужна. А я помогу тебе устроить твоё счастье… – Разве я могу быть счacтливoй без тебя? – прошептала она, глотая слёзы. – Ты обязана стать счастливой и всю свою любовь, которую ты хранила для меня, ты подаришь тем, кто войдёт в твою жизнь. А мой срок на земле был коротким, так должно было быть. У каждого своя судьба, а твоя – сделать кое-кого счacтливым… – Кого? – почти крикнула она, но ответа не пocледовало. Ольга выискивала образ сына в каждом уголке комнаты, искала его глазами пoвсюдy, но его нигде не было. – Я, наверное, схожу сума, раз cлышy тебя, – испуганно прошептала она, и комната вдруг поплыла, завертелась, унося её по тёмному тyннeлю кyда-то вдаль. Ольга oткpыла глаза: она всё так же сидела на полу и кpeпко держала откpыткy. Солнце своими яркими лyчикaми щeкoтало её лицо. На душе, впервые почему-то было спокойно и лишь в голове звучало:« Живи ради меня, мама, и ради того, кому ты будешь нужна…». Она открыла окно и впycтила осенний воздух, наполненный запахами опавших листьев, и зажмурилась, от хоть и уже хoлoдного, но всё ещё яркого солнца. Слeдyющим днём она отправилась на кладбище. Мopoсил мелкий дождик, влажный холодный воздух заставлял ёжиться. Оля, как всегда, забыла зонт и надеялась, что дождь будет нeдoлгим. Подойдя к могиле, она привычно вздохнула, но слёз уже не было. Было такое ощущение, что Владик рядoм. Ей даже показалocь, что он взял её за руку и от этого чувства, она улыбнулacь. – Я отпускаю тебя, – одними губами прошептала она. – Пусть на том свете тeбe будет хорошо… Дождь, нaбиpaя силу, моросил всё сильнее. Тяжёлые тучи нависли над головой, пугая обрушиться проливным дождём, но Оля этого уже не боялась. Она смотpeла на улыбающееся лицо сына и не заметно для себя тоже улыбнyлaсь. – Всё будет xopoшо, – послышалось в голове и, Ольга сначала хотела опровергнуть это, и даже снова взгрустнула, но потом взяла себя в руки. – Он всегда бyдeт рядом. Я должна жить дальше, ради него, – Оля смахнула слезинку, которая всё же выпорхнула наpyжу. Обpaтнoй дорогой она медленно шла под проливным дождём, рассматривая фотографии на памятниках, с которых улыбалось так много молодых людей, которым бы жить, да жить… Пoтoки дождя стекали по лицу, будто из ведра, вспомнив, что у неё есть капюшон, она запоздало его накинула. И вдруг она зaмeтила мальчишку, сидящего, прям на мокрой земле возле свежих могилок. Он гpoмко шмыгал носом и вытиpaл рукавом куртки слёзы, перемешанные с дождём. Ольга пoдoшла и встала рядoм. – Кто здесь у тебя? – спросила она. Мальчишка поднял заплаканные глаза, в которых было огромное горе. – Мама с папой, – вновь шмыгнул он носом. – Они paзбились на машине. Оля coчyвственнo посмотрела ему в глаза. – А я приходила навестить сына. – Ему было всего шестнадцать лет, – ответила Ольга. – Он уже был взрослым, – сказал мальчик. – А мне вceго семь… – Ты тоже уже взрослый, – улыбнулась Ольга. – Поэтому дoлжен понимать, что сидеть на хoлoдной земле нельзя – можешь зaбoлеть. – Ну и пусть, – бросил мальчик. – Я всё равно никому не нyжeн. – Это как? – удивилась Ольга. – А бабyшки и дeдyшки? А дяди и тёти? У кого ты живёшь? – Никого у меня нет, – насупился пацан. – А живy я в детдоме. Но я оттуда сбежал. –Почему? – Оля всё же помогла ему подняться с зeмли и накинула емy на голову кaпюшoн. – Меня там обижают старшие мальчики. Заставляют воровать и курить. А я не xoчу! Я с ними дерусь! – мальчик даже тoпнyл ногой. – Я домой хочу. Ольга, увидев, как слёзы вновь подбираются к его глазам, прижала мальчишку к ceбе. – Молодец, что не соглашаешься с тем, чему тeбя хотят научить. Эти дела до добра не доводят, – она ещё крепче его обняла и почувствовала, как дpoжь в маленьком тельце постепенно успокаивается. – Ничего, всё будет xopoшо. Давай знакомиться? – она улыбнулась и, присев перед ним, заглянула в глаза. – Я Ольга, но ты можешь меня звать, просто Олей. Хорошо? – А меня Димой зoвyт, – он по-мужски пожал ей руку и улыбнулся. – Вот и познакомились, – улыбнулась Ольга. – Мы с тобой coвсем замёрзли и промокли. Давай найдём поблизости кафе, перекусим там и зaoдно согрeeмся. – Давай, - улыбнулся Димка и, взяв её за руку, доверчиво зашагал за ней. Пустота отпycтила, забрав с собой последние чacтички боли, и Ольга теперь почти не грустила. Её жизнь обретала смысл, и она жaлeла о тех моментах, что не ценила её и даже хотела покончить с ней. Тогда она не знала, что жизнь бывает прекрасной и, что в мире всегда есть то, ради чего стоит жить. Ольга вскоpe нашла хорошую работу, о которой даже и не мечтала. И теперь после работы бегала в дeтский дом навещать Димку, а на выходные брала его к себе. А ещё она гoтовила докyменты на его усынoвление. И всё шло хорошо, пока не объявился poдной дядя Димы. Эта новость грянула, как гром среди ясного неба. Оля шла, опycтив голову по заснеженной дорожке. Белые хлопья, кружась, облепляли её всю, забираясь за шиворот пуховика, приклеиваясь к ресницам. Ольга тщетно стряхивала их с лица. Тyшь размазалась по глазам и щекам, а слёзы, которые она всю дорогу сдерживала, вдруг xлынyли из глаз. Боль вновь, маленькими шажочками забиралась прямо в cepдце. Она нашла заснеженную лавочку и просто плюхнулась на неё, почувствовав, как холод пробирается под пуховик. – Ну, почему я всех теряю? – она подняла заплаканные глаза к небу, а потом уткнулась в ладони и тихонько расплакалась. – Девушка, вам плохо? – услышала она и подняла глаза на незнакомца. – Держите, – он протянул бyмажные caлфетки. Она, с благодарностью их приняла, и, скомкав целую кучу салфеток, так и не смогла остановить нескончаемый поток слёз. – Так дело не пойдёт, – сказал он. – Вы сейчас пoxoжи на Снегурочку, котopaя вот-вот растает прямо на моих глазaxx. Вернее, не растает, а вытeчeт вся… Оля улыбнулась. – Вот так-то лучше, – сказал он, тоже, улыбнувшись. – А теперь рассказывайте, что за горе у вас приключилось? И, кстати, меня Михаилом зoвyт. – А меня Оля, – вновь постаралась улыбнуться она. И Ольга рассказала всё как на дyxy: и про гибель сына, и про уход мужа, и даже про paботу и, конечно же, про Димку. – И теперь его заберут, – всхлипнула она вновь. – И я Димку никогда больше не увижу, потому что его дядя живёт в другом городе. – Но другой город, это не дpyгая страна, – Михаил волшебным образом достал ещё упаковку салфеток. – Бpaл себе в поезд, вот и пригодились. А тем более, гopод, из которого приехал дядя Димы, всего лишь – ночь езды. Не так уж и далеко, – улыбнулся он. – А откуда вы знaeте? – Оля удивлённо уставилась на нового знакомого. – Потому что я – дядя Димы, – улыбнулся он и, увидев, как Ольга, испуганно отодвинулась от него, успокоил: – Не пepeживайте, я не допущу того, чтобы вы с Димкой расстались навсегда. – Но, почему вы сразу не забрали Диму к себе? Почему допустили, что он оказался в детском доме? – Меня не было в стране, я вepнулся недавно и, узнав о судьбе Димы, сразу приехал, – ответил Миxaил. – Да, не переживайте, мы что-нибудь придумаем. Я знаю, как привязался к вам Дима. Он только о вас говорит и тоже расстроен тем, что я стану его опекуном. Я Димку видел, когда он ещё в колыбели был. Но, пoймите, он poдной для меня человечек. У меня никого кроме него нет. С женой не слoжилoсь, да и детьми не обзавёлся…. – И у меня кpoмe него никого нет, – тихо ответила Ольга. – Я в нём обрела смысл жизни, а теперь мне точно не для кого жить. – Ну, что вы такoe говорите? – Михаил взял её озябшую руку. – Живите ради себя, ради Димы и, наконец, paди меня, – улыбнулся он. – Я же теперь не смогу жить спокойно, если вы не бyдeте счастливы. И вообще, вам не кажется, что мы не слyчaйно встретились именно здесь? Оля внимaтельнo посмотрела на него, и он заметил, маленькие искорки, которые зажглись в её глазах. А потом они дoлгo сидели в кафе и разговаривали обо всём, как родные души. – Всё будет хорошо, – прозвучало в голове, и Ольга улыбнулась. Прошло два года, когда Оля пocтaвила на полку открытку, на которой было написано: «Мамочка, я тебя люблю», рядом с oткрыткoй Влада. Эта была от Димы, и он впepвые назвал её мамoй. Зимнee солнце зaглянулo в дом, и Ольга улыбнулась, почувствовав тeплo в руке. – Родная, ты идёшь? – спросил Михаил – А то мы в кино опoздaeм. – Иду, иду, – засмеялась она и обняла самых дopoгих людей на cвeтe. Гaлинa Eмeльянoва

А я рожу ему ребёнка... -Ну и что, что Артемушка младше меня на 17 лет?! Главное, что он меня любит! Я ему ещё и ребёночка рожу! - говорила дочери Екатерина Сергеевна. -Мама, ты в своём уме? Какие дети в 55 лет?! Ты уж прости за откровенность, но ты реально вечно жить собралась?! - возмущалась Юлия, 35 летняя дочь Екатерины - Вон, у тебя уже внук в пятый класс перешёл! Женщина злилась на дочь. Ну вроде Юлька сама уже не девочка. Должна же понимать, что и после пятидесяти есть любовь, есть личная жизнь. А дочь совсем её не понимает. Не ожидала она от Юльки такого отношения, ох не ожидала. -Юля, я ещё совсем не старуха! Я могу еще построить свою личную жизнь. - в голосе Кати зазвучали жесткие нотки. Юлия подошла к Екатерине Сергеевне, обняла её за шею, нежно поцеловала в щеку. Она очень любила маму. Помнила, как она переживала смерть папы три года назад. Юля даже боялась тогда, что мама сама за папой пойдёт. А тут вот встретила этого Артёма, и сразу ожила, в глазах искорки счастья заблестели. Казалось бы радоваться надо, но есть одно "но", и дело вовсе не в том, что этот Артём намного младше мамы, вовсе нет! Дело в том, что этот Темушка, как его ласково называет мама, большой ходок. Ему уже тридцать восемь лет, а он всё болтается от одной к другой. И дети наверняка у него есть, только он о них благополучно забыл. -Мам… мамочка, ну мам! Да ты посмотри на себя и на него! Ты в свои 55 лет выглядишь гораздо свежее и моложе, чем этот Артём! Ты красивая, ты эффектная, ты стильная! А он….- Юля задумалась, говорить матери или нет, и решила, что правильнее сказать…- Он же истаскался весь! Вчера я его видела с какой-то силиконовой крокодилицей. Вообще не понимаю, что ты в нём нашла. Ну не стоит он таких жертв! Екатерина Сергеевна тяжело вздохнула: -Да знаю я, Юль, обо всех его похождениях! Но люблю я его, паразита! Поэтому и решила, что рожу ему ребенка… -Вот угораздило же маму влюбиться в 55 лет. Причём, влюбиться в мужчину, который моложе её на целых семнадцать лет. Да так, что дышать без него не может. И потерять его жутко боится. Вот и вбила себе в голову, что нужно обязательно родить Темушке ребёнка! Тогда он будет с ней вечно! И вот что теперь делать? - с досадой размышляла Юля. Дома Юля жаловалась своему мужу, Вениамину: - Уж я с ней и так, и этак, и с лаской, и с руганью, а мать упёрлась: - "рожу Темушке ребёнка и всё"! А всё из-за чего! Да по телеку в новостях показали: родила какая-то женщина в 56 лет малыша! Сенсация! Да еще и нахваливают, как это здорово. И с мамой стало вообще невозможно разговаривать. Юля очень переживала за маму, за её здоровье. Ну, всё таки девять месяцев носить ребёнка - это сколько же сил нужно! Это же половину себя отдать! -Мама, ну может, у той женщины здоровье богатырское! Может, она не стояла, как ты целыми днями на ногах! Может, у неё муж олигарх - уговаривала её Юля. Но Екатерина Сергеевна ничего и слушать не хотела! И ведь самое удивительное, добилась своего! Забеременела! Видимо, здоровья на это хватило. А дальше уже дела хуже пошли. Считай, все девять месяцев на сохранении пролежала. Темушка поначалу даже вроде обрадовался, всё ходил, ходил к жене, соки ей, да фрукты в больницу таскал. А потом, надоело, видимо. Сначала через день стал приходить, потом через два, а потом и вовсе раз в неделю. -Извини, дорогая, мне работать нужно! - заявил он. А недавно Юля его с какой-то новой бабой видела. -Вот и вся любовь! - жаловалась она потом своему мужу, Венечке вечером на кухне. -Ну что теперь делать, Юля!? Пусть уж рожает твоя мама теперь! Ты ей только не говори ничего! Пусть уж не переживает. - успокаивал Вениамин жену. Наконец, родила Екатерина Сергеевна девочку. Такая крошечная, хорошенькая! Сонечкой назвали. Артём, ничего не скажешь - жену с роддома с цветами встретил, поцеловал, девочку на руках подержал. Юлия с Венечкой переглянулись: вроде хорошо всё внешне. Ну и слава Богу! А Сонечка растёт, внимания требует, по ночам к ней вставать нужно. И началось: бутылочки, подгузники, детский плач, недосып, вечно недовольное лицо Темушки. И Екатерина после рождения малышки стала чувствовать себя плохо. Давление скачет, голова болит. Таблеток пить никаких нельзя, девочку надо грудью кормить. Пришлось переводить малышку на искусственное вскармливание. Вроде исправилось положение. Но дальше стало хуже! Звонит как-то Юле, в трубку белугой ревёт: - Доченька, у меня онкологию обнаружили, ты уж если что, Сонечку не бросай! Юля, конечно, успокаивает, всегда на лучшее надо надеяться. Что всё не так страшно. Надо думать о хорошем, плохое, оно само приходит… -Мам, ну ты не плачь так, сейчас всё лечится, справимся! Да и Тема твой с тобой! А мама только ещё больше расстроилась. -Ты знаешь, доченька, у Артёма, похоже, любовница есть! Юля услышала, как мама всхлипывает в трубку и сердце от жалости сжалось. -Мам, я сейчас к тебе приеду, ты только не плачь! - прокричала женщина в трубку и помчалась ловить такси. Екатерина Сергеевна стояла с Сонечкой на руках посреди комнаты и из глаз её на детскую распашонку капали и капали крупные слезы. Юля обняла маму. -Мам, ну не плачь! Я с тобой! Екатерина Сергеевна тихо плакала. Ей было обидно. Ведь она столько любви отдала этому человеку. -Я так хотела показать ему, как я его люблю, дочку родила! А ему, похоже, ничего этого не нужно. Сонечкин плачь по ночам его раздражает. Ночует неизвестно где. Духами от него женскими несёт! Юля погладила маму по голове, как маленькую: - Мам, ну, может не стоит тебе так нервы трепать! Выгнала бы ты этого Артёма. -Оййй! Доченька! Да он, похоже, уже сам ушёл! Третий день его нет, на звонки не отвечает! - мать снова зарыдала так, будто умер кто! -Ну мам, хочешь, к нам переезжай? Тебе повеселее будет, и с Сонечкой я тебе помогу. - предложила Екатерине Сергеевна дочь. Переехала Екатерина к Юле. И правда, легче стало. И с болезнью сообща боролись и девочку растили. Юле с Вениамином, конечно, многое пришлось пережить. А Екатерине становилось то хуже, то лучше. Она часто лежала в больнице и Сонечка оставалась с Юлей и Веней. Даже внук Екатерины Сергеевны, Славик, подключился и помогал присматривать за малышкой. Однажды Юля встретила на улице весёлого, цветущего Артёма, идущего за руку с какой-то молоденькой девицей. -Тебя что, совсем дочь не интересует? Ты хоть бы чем-нибудь помог! - возмутилась Юля. Ей было так обидно за мать, что хотелось надавать тумаков этому самодовольному детине. -Я не просил ее рожать мне ребёнка! Это целиком и полностью инициатива твоей глупой мамаши! А по поводу помощи, я алименты плачу. - нагло ответил ей Артём, тщетно пытаясь удержать за руку вырывающуюся спутницу. -Имей совесть! Три тысячи ты называешь алиментами? - возмутилась Юля. -Ну, какая зарплата, такие и алименты! - парировал Артём. Девушка Темы, услышав про ребёнка и копеечные алименты, наконец высвободила свою руку и скрылась в неизвестном направлении. -Вообщем, с Артёма нам помощи не дождаться! - сообщила вечером Юля мужу. -Ничего, родная, мы справимся! - Вениамин устало чмокнул жену в макушку. Благодаря современной медицине и поддержке родных, Екатерина продержалась ещё пять лет. Все эти годы о малышке в основном заботились дочь и зять. Артём, для которого был рожден этот ребёнок так ни разу не появился. А Екатерина жила мечтой увидеть, как Сонечка в первый класс пойдёт. Но не получилось. Однажды, Екатерине Сергеевне стало очень плохо, её увезли на скорой и из больницы домой она уже не вернулась. Осталась Сонечка сиротой. Артём наотрез отказался забирать малышку себе. -Что хотите, то с ней и делайте! Мне всё равно! - заявил он. После похорон Вениамин Юльку обнял: - Юль, ну и хорошо, что Сонечка Артёму не нужна, значит она останется с нами. Она же за пять лет нам родной стала! Разве мы можем её отдать неизвестно кому. -Правда, мам, Соня же наша! - добавил уже повзрослевший Славик. А Юля посмотрела на девочку: как же она на маму похожа! Те же глаза, та же улыбка. -Или сюда, моя девочка! Дай, я тебя обниму! Вот так и превратилась Юля для Сонечки из сестры в маму, а Славик из дядя в брата. (с) Очень коротко о жизни

Предательство от самых близких - И когда ты уедешь обратно? - спросила Рита. - Мам, ты что, выгоняешь меня? - усмехнулась Вика. - Естественно, не выгоняю, но у тебя сессия. Когда вообще у вас первый экзамен? Сегодня уже 7 января. Разве не раньше они начинаются? - Сессия у нас с 9, - лениво ответила Вика, листая ленту. - И тебе не пора? Завтра уже ехать. Билет ты не купила, ничего не собрала. Я за все каникулы не видела, чтобы ты хоть раз учебник открыла. - Мам, у нас все в электронном виде, - отмахнулась Вика, - А ехать мне всего два с половиной часа, я все успею. - Да? Когда ты ржешь, глядя в телефон, это ты так учишься, к экзаменам готовишься? И как ты успеешь, если билетов, например, не будет? Сейчас все на учебу поедут. - До чего ты занудная… - Я хочу, чтобы ты училась! Вика была не самой прилежной ученицей в школе, и превратилась в не самую прилежную студентку в институте. Рита много денег вбухала в ее образование. И учебу оплатила, потому что на бюджет туда пройти нереально, и квартиру ей снимала, чтобы в общаге ей не мешали заниматься. Но теперь Рита не уверена, что Вика хоть раз посещала пары. - Бла-бла-бла, - кривлялась Вика, - Вот именно - ты хочешь. А ты не пробовала спросить, чего хочу я? - Валяться на диване без дела ты хочешь, - ответила Рита, - Ну, говори. Чего замолчала? - Я актрисой хочу стать. Кто же ей запрещал? Мама ее с первого класса водила и на занятия в театральную студию, и на пробы, и на фотосессии. Никаких подвижек. Не получается у Вики играть на сцене, не возьмут ее в театральный вуз, вот никак. И что? Без образования остаться? - Вика, если ты поступишь туда в следующем году… - И поступлю! - ответила Вика, - Подготовлюсь - и поступлю. Ну, раз пошел такой разговор, то на сессию я не поеду. У меня посещений ноль, все равно ничего не сдам, да и учиться я там не буду. Я забрала документы. - ЧТО?? - закричала Рита, - Я тебе устрою - забрала документы! Ты немедленно восстановишься в институте, пока не началась сессия, и продолжишь там учиться, иначе ни копейки от меня больше не получишь!! - Как не повезло мне с мамой, - вякнула Вика, чуть не упав с кровати, на которой лежала. Рита схватилась за голову. Полтора года и куча денег вылетели в трубу! И куда Вика подастся? Работать и добиваться всего без образования, упорным трудом, она не станет. С дипломом хоть был вариант пристроить ее к знакомым, пусть на простенькую, но хоть стабильную должность. - Что ты творишь? - Рита схватилась за телефон - надо звонить в институт, - Я тебе дала все, чего у меня самой не было, я все для тебя сделала, никаких денег не пожалела! И не стыдно тебе? Но Вику таким не проймешь. - Мам, кто бы говорил про стыд, - усмехнулась Вика, - Ты живешь с мужчиной, которому 29 лет. Весь подъезд это обсуждает. И ничего, тебе ж не стыдно. - А что в этом такого, чтобы мне было стыдно? - возмутилась Рита. Да, ее жених младше ее на 11 лет, да, ей уже 40, но ведь не 80! Она молодая женщина, которая два десятилетия посвятила воспитанию дочери. Она счастья хочет. И ее счастье нарисовалось на пороге. - Что за шум, а драки нет? - спросил Костя, - Или драка как раз начинается? Девочки, вы чего? - Эта неблагодарная с… Вика, не кривляйся! Она из института отчислилась, мне даже ничего не сказала, - ответила ему Рита, - Ну ничего, тебе, Вика, это просто так с рук не сойдет. Ты мне деньги за полтора года обучения еще вернешь. - Понятно, мам. Деньги ты любишь больше, чем меня. Конечно, скандалами в такой ситуации ничего не добиться. Рита кричала, то пугала дочь заблокированной карточкой, то умоляла вернуться на учебу. Вика пожимала плечами, отнекивалась или молчала, или говорила, что учиться будет, но только чтобы стать актрисой. Полгода споров - и Вика все еще дома. Делает вид, что ищет работу. - И как поиски? Что-то подзатянулись, - подначивает ее мама. - Если бы ты верила в меня, то, может, я бы уже что-нибудь нашла. - Если бы ты не требовала зарплату в 150 тысяч, то, может, тоже что-нибудь бы нашла. - А сколько мне должны платить? Прожиточный минимум? - Нет, но надо адекватно оценивать свои навыки. Между ними вечно разрывался Костя, который из последних сил соблюдал нейтралитет. То одной угождал, то другой. И, как потом выяснилось, в своих “утешениях” знатно перестарался. Рита все чаще ловила их, мило хихикающих вдвоем на кухне, когда она приползала с работы. И сначала воспринимала это, как чистой воды издевательство, и, соответственно, злилась на их безделье. - Никто не хочет поработать? М? - спросила как-то она, - Почему я одна все тяну? - Любимая, меня же сократили, а по моей специальности сейчас ничего нормального не найдешь, подождать надо, - ответил Костя. - А меня без опыта вообще никуда не берут, - вторила ему Вика. Да прекрасно берут. Везде периодически нужны работники, даже без опыта, но да, зарплата будет не заоблачной. Рита бесилась, и поначалу даже не подозревала, что им просто нравится проводить время вдвоем. Но следующей весной Вика ее огорошила: - Мам, ты только не психуй. - Когда ты так говоришь, я уже начинаю нервничать, - Рита покосилась на Костю, стоявшего за Викой. Костя буравил взглядом ламинат. - Ты сама говорила, что честность важнее всего, и, если признаться честно, то никто не накажет за это, - сказала Вика, - В общем, ты скоро станешь бабушкой. Та-дам. Знаю, что ты скажешь, что у меня нет работы, не будет декретных, что я вообще ничего не понимаю в этой жизни, все твои нотации я наизусть выучила, но давай хоть на денек забудем о них и просто порадуемся тому, что у тебя появится внук или внучка. Они даже свечку в пироженку воткнули. Рита перевела взгляд на Костю: - И, судя по тому, как ты испуганно молчишь, ты принимал в этом активное участие? За него ответила Вика: - У нас любовь. Знаю, это некрасиво по отношению к тебе, но чувствам ведь не прикажешь. Скоро вы разведетесь, извини, мам. Но теперь у тебя будут внуки, а им нужен отец, и… не прогоняй его. У Риты, заработавшейся до такой степени, что она порой засыпала за рабочим столом, случился грандиозный нервный срыв и госпитализация. Хорошо, что в неврологию, а не сразу в диспансер. Вот подарочек-то от дочки. Рита пролежала там три недели, Вика и Костя к ней не совались, потому что она запретила кого-либо пускать, а, как только вернулась домой, то наступил ее черед устраивать сюрпризы. - Вы больше здесь не живете, - отчеканила она в первый же день, когда они, как мышки, прятались в дальней комнате. - Прошу, не прогоняй его, - повторилась Вика, - Ну, вы не созданы друг для друга, а мы с ним - другое дело. Я без него тут не останусь! - Ты, видимо, не расслышала, доченька. Я сказала - “вы”. Ты тоже давай на выход. - Мам, я понимаю, что ты злишься, но… - О, у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, - сказала она, - И вы оба отправляетесь в счастливое совместное будущее. Только без меня. Что, думали, что я после этого вас кормить буду и дома у себя оставлю? Вика ощутимо занервничала. Хорошо играть в любовь, когда полон холодильник еды, оплачена коммуналка, а ты не в курсе, что такое работа. Она глянула на Костю. На побледневшего Костю. Он тоже слабо представлял, что такое ответственность. - Ладно, Костя уйдет, мы с ним будем встречаться, - сказала Вика, - Так тебя устроит? - Куда это я уйду?? - вклинился Костя. - Ну, либо ты, либо все. Тебе проще будет одному или нас троих тянуть? На это Рита похлопала и добавила: - Можете не торговаться. Уйдете оба. А вот, когда ты, доченька, поживешь с ним, сама поработаешь, с ребенком повозишься, тогда я, может, подумаю, чтобы простить тебя. А пока - до свидания. Автор: Пончик с лимоном

Кукла.

Они говорили на разных языках. Она - по-английски. Он - по-русски. Но в первую встречу это не помешало им проговорить весь вечер. Она гладила его волосы и повторяла: «за-ла-тая га-ла-ва». Он опустился перед ней на колени. Ей было 44, ему - 25. Через полгода они поженились . Что связывает поэта, который еще не выучил ни одного иностранного языка, и танцовщицу, которая почти не говорит по-русски? Может быть, то, что искусству не нужны переводчики. Дункан искала в России новую жизнь. Есенин - в ней, возможно, ту заботу, которой ему всегда не хватало. Но вместо тихой пристани получился ураган. Их совместное путешествие по Европе и Америке обернулось для поэта унижением: везде он был лишь «мужем знаменитой Айседоры». Газеты печатали его фото с подписью: «русский мужик, муж несравненной танцовщицы» . Он рвал газеты в клочья. Она терпела скандалы и дебоши. В Америке ему предложили покинуть страну. Вернувшись в Москву, он написал короткую записку: «Милая Изадора, я не могу больше. Хочу домой» . Через месяц она уехала одна. Когда ищешь стихи, которые Есенин посвятил именно Дункан, оказывается, что прямых посвящений нет. «Письмо к женщине» - Зинаиде Райх. «Заметался пожар голубой» - Августе Миклашевской . Но есть строки, которые современники упорно связывали с ней. Те, что вошли в «Москву кабацкую». Без имени, но с ее дыханием. Пой же, пой. На проклятой гитаре Пальцы пляшут твои в полукруг. Захлебнуться бы в этом угаре, Мой последний, единственный друг. Не гляди на ее запястья И с плечей ее льющийся шелк. Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел . Они разъехались в 1923-м. Через два года Есенин повесился в ленинградской гостинице. Еще через год Дункан погибла в Ницце - ее длинный шарф запутался в колесе автомобиля. Та же тема - шея, удушье, рок. Исполнилось сто четыре года их свадьбе… Он называл ее «Изадора», коверкая имя на свой лад. Она его - «золотая голова». Они так и не научились говорить на одном языке. Но разве любовь — это когда слова совпадают? ——————— Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только ивовая медь Нам в сентябре с тобой осталась. Чужие губы разнесли Твое тепло и трепет тела. Как будто дождик моросит С души, немного омертвелой. Ну что ж! Я не боюсь его. Иная радость мне открылась. Ведь не осталось ничего, Как только желтый тлен и сырость. Ведь и себя я не сберег Для тихой жизни, для улыбок. Так мало пройдено дорог, Так много сделано ошибок. Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после. Как кладбище, усеян сад В берез изглоданные кости. Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада... Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. Сергей Есенин. инет

..Сашка терпеть не могла дни, когда в детский дом приходили потенциальные усыновители!... Потому что за семь лет, что она прожила здесь, её ни разу так и не выбрали. Раньше, когда она была совсем маленькой, она ждала этих дней. Как завороженная смотрела на красивых тётенек и дяденек. Они казались ей волшебниками, которые заберут её к себе в замок! И новая мама будет целовать её на ночь. А новый папа будет катать её на плечах. И ещё у неё будет своя комната. И не нужно будет каждый день видеть этого противного Витьку. Он всё время норовил подергать её за косичку и обзывал Зябликом. Сашка не знала, что значит это слово. Но оно казалось ей очень обидным. А Витька знай твердит: -Зяблик! Зяблик! — Ей было пять лет, когда она попала в детский дом. Родители её погибли в аварии. Сашка всё никак не могла понять, почему мама и папа не приходят. И почему они её оставили. С годами она осознала, что их больше нет. И постепенно стала забывать их лица. Они стёрлись из памяти. Забылись их голоса. Забылись запахи. Забылся дом, в котором они жили вместе. Сашке так хотелось, чтобы однажды её выбрали! Но чуда не случалось, а она росла и начала понимать, что её никогда не выберут. Просто девочка была дурнушкой. А выбирали всегда красивых девочек с бантиками в роскошных волосах и с милыми улыбками на лицах. Витька продолжал её доставать. Только теперь Сашка знала, что зяблик это птичка. В этот день снова пришли усыновители. Всех девочек нарядили, заплели банты в косы. А Сашка взяла и обкорнала себя под мальчишку. Ей больше не хотелось , чтобы её кто-то выбрал. Она решила, что в своей жизни всё и всех будет выбирать сама! Увидев её с короткой стрижкой, воспитатели ахнули, а Витька, как обычно бросил ей в спину : -Зяблик! Сашке исполнилось двенадцать. Витька же был старше её на три года. В тот день её не выбрали. Уж очень устрашающе выглядели её неровно остриженные волосы, да и глаза девочки метали громы и молнии. Через три года из детдома выпустился её заклятый враг Витька. Попрощавшись со всеми, он вдруг подошёл к Сашке. -Пока что ли, Зяблик? — -Пока — пока, — равнодушно ответила Сашка. -Ты тут держись! Недолго осталось! Три года всего! А потом я тебя к себе заберу! — твёрдо сказал Витька. — Ещё чего! Кто тебе сказал, что я тебя выберу? Дyрак ты! — нагрубила она в ответ. Витька посмотрел на неё долгим странным взглядом и ушёл, ни разу не обернувшись. *** Зaкрыв за собой дверь детдома, Сашка вышла на улицу и вдохнула воздух свободы и взрослой жизни. За эти годы она из гадкого утёнка превратилась в прекрасного лебедя. Роскошные волосы по пояс, огромные зелёные глаза, точеная фигурка. Она направилась в родительскую квартиру. И вдруг услышала : -Здравствуй, Зяблик! — Обернувшись, она увидела перед собой Витьку. -Чего припёрся? — спросила она. -Я же обещал тебя забрать. Вот и пришёл, — Витька подошёл вплотную. -А я тебе сказала, что сама буду выбирать! — Сашка посмотрела на него снизу вверх. Витька за это время сильно вытянулся и раздался в плечах. -А ты выбери меня, Сашка! — попросил он. -Я подумаю, — и Сашка зашагала к своему новому дому. Витька шёл за ней до самого подъезда. Подождал, когда она войдёт внутрь, и ушёл. С того дня приходил он под её окна каждый вечер. На скамейке у дома сядет и сидит, пока Сашка свет в квартире не погасит. Лето красное сменилось дождливой осенью. За осенью пришла зима. А Витька всё ходил и ходил. Однажды Сашка подошла к нему. Присела рядом, спросила : -Не надоело тебе? Холодно наверно сидеть? -Ничего. Я потерплю. Ты только выбери меня, пожалуйста! — снова попросил он и посмотрел на Сашку долгим, нежным взглядом. Сашка подскочила со скамейки, как ошпаренная и убежала к себе. Смотрела через тюль, как Витька глядит на её окна. *** 31 декабря Сашка торопилась домой после работы. Нужно ещё стол накрыть, новое платье надеть, скоро Новый год! Витьки на скамейке не было. Сeрдце пропустило удар…Может случилось что? Через час Сашка закончила все праздничные хлопоты и налила себе шампанского. Подошла к окну, Витьки не было. В грyди противно заныло от дурных предчувствий… Страх начал закручиваться в животе в тугую спираль… -Что делать? Искать? Но где? Я же не знаю ни адреса, ни телефона! Дyра! Какая же я дyра! — ругала себя Сашка. И в это мгновение за окном что — то вспыхнуло! -Уже cтрeляют, — подумала девушка и подошла к окну, посмотреть на салют. На снегу огромными огненными буквами полыхала надпись : -ВЫБЕРИ МЕНЯ, САШКА!!! — А Витька сидел на скамейке, смотрел на её окна и махал ей рукой…... НеКняжна Тараканова.

Cкoнчaлacь нa 100-м гoду жизни и ocтaвилa вcё нacлeдcтвo Иpинe Пeгoвoй: poдcтвeнники пoдaли в cуд нa oбжaлoвaниe зaвeщaния Людмилы Apининoй Она перешагнула девяностолетие одна. Квартира в центре Москвы, вид на старые каштаны, тишина. Родственников рядом не оказалось никого. Никто не звонил, не приезжал, не спрашивал, нужна ли помощь. Людмила Аринина доживала свой век одна. И вдруг — как гром среди ясного неба — после её смерти выяснилось: почти всё наследство, включая трёшку у «Маяковской» и дачу под Истрой, она оставила не племянникам, а актрисе Ирине Пеговой. Те, кто молчал годами, мгновенно ожили. Подали в суд. Требуют отменить завещание. Говорят, что пожилая женщина уже не понимала, что подписывает, что её кто-то уговорил. Но где же они были, когда она лежала одна с больным сердцем? Когда боялась выйти из дома за хлебом? История неприятная, но очень жизненная. И суду теперь разбираться, что важнее: кровное родство или реальная забота. Саратовская детство, хлебные корочки и ташкентский поворот В 1926 году в заволжском селе Синодское у учительницы русского и художника-самоучки родилась дочка. Назвали Людмилой. Мать с отцом думали: будет рисовать или пойдёт в педагоги. А девчонка уже тогда вертелась перед зеркалом — хотела на балетную сцену. Но через два года грянул голод. Поволжье вымирало. Семья бросила дом и переехала в Ташкент. Спасали жизни, а не мечты. В Узбекистане хлеб выдавали по карточкам: тем, кто работает, — шестьсот граммов, иждивенцам — четыреста. Каждый вечер отец срезал с пайки корки, складывал в отдельную миску. Дочка бежала к соседской ребятне и хвасталась: «А у нас сегодня чай с хрустящими корочками!» Для неё это было счастье. Война ворвалась в их дом, когда Людмиле Арининой только-только исполнилось пятнадцать. Отца призвали. Мать слегла с тяжёлой болезнью. Девочка-подросток взяла на себя всё: устроилась разносить тарелки в столовую при Доме художников, а в свободные часы бежала в госпиталь — мыть, стирать, ухаживать за ранеными. Учиться тоже не бросила. Одноклассники спрашивали: «Ты как всё успеваешь?» А она просто знала: если расслабишься — они с мамой не выживут. Однажды в столовую зашла женщина с уставшими, но цепкими глазами. Дора Вольперт — актриса из Ленинграда, которую эвакуация закинула в Ташкент. Посмотрела, как юная Люда ловко управляется с подносами, и вдруг попросила: «Почитай мне что-нибудь, девочка». Аринина прочитала стихи. Вольперт не похвалила, не улыбнулась. Молча выслушала. А через минуту выдала фразу, которую Людмила запомнила на всю жизнь: «Тебе не еду разносить. У тебя другая дорога». Именно в тот вечер в голове у пятнадцатилетней девчонки что-то переключилось. Она решила: станет актрисой. И точка. Москва, ГИТИС и полвека до узнавания В 1944 году Людмила Аринина приехала в столицу с одним чемоданом и школьным аттестатом, где были одни пятёрки. Поступила в ГИТИС легко — приняли с первого раза. Ни родственников, ни блата, ни денег. Только голос и характер. Окончила в 48-м. А потом наступило долгое молчание. В кино её не звали. Год за годом. Только в 1967-м, когда актрисе уже перевалило за сорок, ей дали маленький эпизод в картине «Четыре страницы одной молодой жизни». Роль паспортистки — пара кадров, несколько фраз. Настоящая известность нагрянула, когда Людмиле Арининой стукнуло пятьдесят. Пётр Фоменко искал актрису на роль в фильме «На всю оставшуюся жизнь». Пробовать не стал. Просто встретился, дал почитать сценарий и попросил пересказать сюжет своими словами. Она рассказала. Фоменко хлопнул ладонью по столу: «Всё, ты утверждена». Потом объяснял: «Она не играет — она живёт. Такое не выучишь». Картина вышла, и зрители вдруг узнали эту женщину с усталыми, но живыми глазами. Дальше — десятки фильмов. «Гостья из будущего», где Аринина сыграла небольшую роль, но зрители её запомнили. «Белорусский вокзал» — крошечная роль, а без неё фильм уже не представить. «Любимая женщина механика Гаврилова», «Осенний марафон», «Ералаш». Везде эпизоды. Никто не ставил её на обложки. Фестивали проходили без неё. Но в метро, в очереди в аптеку, на рынке к ней подходили: «Извините, вы же та самая? Из кино?» Она кивала. И люди улыбались. Не звезда — родная. Амплуа одинокой женщины: трое мужчин, ни одного ребёнка Людмила Аринина почти всегда играла женщин, которые держат удар. Одиноких. Усталых. Но не сломленных. Режиссёры видели в ней эту внутреннюю пружину и давали роли без проб. А потом выяснилось, что Аринина не играет — она просто не умеет жаловаться в жизни. Последний раз она появилась на экране в 2016 году в сериале «Склифосовский». Девяносто лет. После этого съёмки прекратились. Профессия отпустила. Осталась только московская квартира, тишина и годы. Первый муж — белое пятно в биографии. Актриса о нём не говорила никогда. Прожили лет десять — и всё. Вторым супругом стал театральный режиссёр Николай Мокин. Красивый, талантливый, но с тяжелейшим недугом — алкоголизмом. Аринина возилась с ним, как с больным ребёнком. Вытаскивала из запоев, звонила врачам, отпаивала. Не ушла. Позже в разговоре с подругой обронила: «Он дал мне профессию. Как я могла его бросить?». Мокин ушёл раньше неё. И тогда она снова осталась одна. Вдовство затянулось на годы. Но после шестидесяти случилась третья встреча. Николай Семёнов — военный в отставке, подполковник. Он давно следил за работами Людмилы Михайловны по телевизору, а встретив, понял: вот она. Вместе они объездили полмира, по утрам делали гимнастику, спорили о книгах. В 80 лет Аринина выучила английский — ради роли в детективе. Семёнов был рядом. Этот брак оказался тихим и правильным. Но в 2021 году мужа не стало. Детей Бог не дал. Родственники? Какие-то племянники, то ли дети брата, то ли мужа — никто точно не знает. Звонили раз в полгода. Приезжали раз в два года. После похорон Николая Семёнова Людмила Аринина осталась в пустой квартире у «Маяковской». Одна. Как чужой сценарий привёл к родству В «Мастерской Петра Фоменко» Людмила Аринина и Ирина Пегова пересекались по работе, но близко не общались. Просто коллеги: одна старше, другая младше. Настоящее знакомство случилось на съёмках ленты «Закон обратного волшебства». По сюжету Аринина играла бабушку героини Ирины Пеговой. Оказалось, живут неподалёку — обе в центре, у станции «Маяковская». Разговорились в перерывах. И понеслось: чай, обсуждение спектаклей, прогулки по Патриаршим. Когда Людмиле Михайловне перевалило за девяносто пять, она осталась без близких. Третий муж ушёл из жизни. Племянники существовали, где-то далеко. Ирина Пегова не делала громких заявлений, не клялась в вечной дружбе. Просто взяла трубку однажды вечером и услышала тихий голос: — Ирочка, я такая несчастная. Даже не думала, что старость может быть настолько горькой. Никаких слезливых монологов. Сказано буднично, как о погоде. Пегова не стала читать нотации и утешать банальностями. Она поступила проще: на следующий день приехала с сумками. Потом нашла домработницу — женщину, которая раз в неделю мыла полы, ходила в магазин, варила суп. Когда сама Ирина была занята на репетициях или съёмках до ночи, присылала свою помощницу. Они созванивались каждый день. Коротко: «Людмила Михайловна, вы поели? Таблетки приняли?». Аринина смущалась, отнекивалась. Она вообще не умела просить. Была из тех интеллигентных, до неловкости воспитанных людей, которым легче терпеть, чем обременить другого. «У родственников своя жизнь, а у меня с Ирой — своя» Соседка с первого этажа, пожилая дама в клетчатом пальто, часто видела их вдвоём. Весной, когда с каштанов облетали свечки, две женщины шли под руку. Та, что постарше, — с палочкой, но с прямой спиной. Вторая, светловолосая, придерживала её под локоть и что-то рассказывала смешное. Однажды в разговоре с соседкой обронила: «Мои-то родственники? У них своя жизнь, работы много, им некогда. А у меня с Ирой — своя жизнь. И мне хорошо». Та соседка потом журналистам пересказывала: «Она не жаловалась. Просто констатировала факт». Те, кто знал Людмилу Аринину лично, в один голос твердили: она была невыносимо скромна. Стеснялась принимать помощь. Если Пегова присылала продукты, Аринина мучилась: «Ирочка, зачем вы тратитесь? Я сама могла бы». Хотя сама уже с трудом передвигалась по квартире. Пегова научилась хитрить: не спрашивать «что вам нужно?», а просто привозить и ставить в холодильник. Или вызывать врача без предупреждения. Аринина вздыхала, но не спорила. Понимала: это не жалость. Это забота. Ирина Пегова не афишировала свою помощь. Ни постов в соцсетях, ни интервью на тему «как я спасаю одинокую старушку». Всё тихо, без позы. Когда у Арининой падало давление, Пегова бросала свои дела и мчалась через всю Москву. Когда нужно было оформить льготы, Ирина договаривалась с соцработниками. При этом у самой — взрослая дочь, театр, съёмки, бешеный график. Но она находила время. Каждый день. Восемь лет, пока Аринина не ушла. Завещание, в котором ни гроша тем, кого не было рядом Нотариус огласил документ — в комнате повисла тишина. Аринина распорядилась всем, что нажила за век: трёхкомнатная квартира в центре Москвы, дача в Истринском районе, небольшие сбережения и целый архив — папки с письмами, стопки фотографий, театральные афиши, тетради с режиссёрскими пометками. Всё это отходило Ирине Пеговой. В завещании были чёткие слова: «За поддержку в последние годы жизни выражаю благодарность Ирине Пеговой и передаю ей основную часть имущества». Племянники, о которых годами не было ни слуху ни духу, материализовались мгновенно. Приехали, потребовали копию документа, начали возмущаться: — Тётя была старая и немощная, её обвели вокруг пальца. Она вообще не понимала, что подписывает. Нотариус развёл руками и предъявил медицинское заключение — на день оформления завещания Людмила Михайловна была полностью дееспособна. Свидетели подтвердили, что она чётко отвечала на вопросы и сама называла фамилию Пеговой. Родственники не успокоились. Подали иск в суд. Потребовали признать документ недействительным, а квартиру и дачу поделить между собой. Адвокаты засуетились. Судья назначил почерковедческую экспертизу — проверить, точно ли Аринина сама ставила подпись. Наложил арест на недвижимость. Замки в квартире и на даче сменили. Архив, где лежала почти вековая история актрисы, упаковали в коробки и перевезли в неизвестное место. Племянники тем временем давали интервью: «Мы переживаем за справедливость. Мы её родная кровь». Суд идёт, а вопрос остаётся Людмила Аринина ушла в 99 лет. За её гробом шли коллеги, поклонники, которым она запомнилась по крошечным ролям. И Ирина Пегова. Ни одного племянника на похоронах не было. Они объявились позже — когда запахло квартирой в центре Москвы. Сейчас суд изучает медицинские документы, эксперты копаются в истории болезни, адвокаты спорят о судебной практике. Пегова молчит. На все вопросы журналистов отвечает одно и то же: «Я просто помогала человеку. О наследстве даже не думала». Коротко и по делу. Но закон есть закон. Суд решит, кому достанется наследство. А пока квартира и дача заперты, архив опечатан. В этой истории нет простых ответов. Кто ближе — тот, кто с тобой одной крови, или тот, кто восемь лет носил тебе суп и вытирал слёзы? Каждый решает сам. Людмила Аринина свой выбор сделала. Осталось узнать, согласится ли с ним суд. Но даже если завещание отменят, в памяти тех, кто любил актрису, останется другое: настоящая близость не измеряется ДНК. Она измеряется поступками. А поступки Пеговой говорят громче любых родственных уз. Инет.

10 поговорок, которые мы никогда не договариваем и часто понимаем неправильно Мы говорим множество поговорок так, как слышали их ещё в детстве, но часто даже не задумываемся о том, что многие из них мы говорим не полностью. Причем всегда мы не договариваем именно концовку, которая в большинстве случаев сильно меняет смысл поговорки или раскрывает её с другой стороны. Вот, например, "век живи — век учись..." — это лишь часть поговорки. На самом деле это изречение римского философа, который жил 22 века назад ещё до нашей эры и полностью оно звучит так: "Век живи, век учись тому, как надо жить". Смысл похожий, но все-таки мы говорим первую половину фразы несколько в других обстоятельствах, чем предполагалось. А вот ещё одна поговорка: "утро вечера мудренее" — вроде бы всё ясно, но есть и вторая часть: "утро вечера мудренее, жена мужа удалее". Любимая поговорка лодырей "От работы кони дохнут..." меняет смысл на противоположенный, когда узнаешь концовку "... а люди — крепнут". Старый конь борозды не испортит... да и глубоко не вспашет. Вот так меняется смысл. Или вот ещё. Ума палата... да ключ потерян. Как вам? Смысл переворачивается с ног на голову. Ещё одна известная поговорка: "Тише едешь — дальше будешь..." Обычно так говорят человеку, чтобы он не спешил и ехал аккуратно. Однако полная версии поговорки полностью меняет её смысл. "Тише едешь — дальше будешь от того места, куда едешь". А вот уж совсем неожиданность: "В здоровом теле здоровый дух..." Кажется, что уж здесь-то точно нет никаких недосказанностей, всё максимально понятно и правильно, но на самом деле это лишь часть фразы, вырванная из контекста. Децим Юний Ювенал, римский поэт-сатирик, живший в I-II веках нашей эры, в своих "Сатирах" писал так: "В здоровом теле здоровый дух — большая редкость". То есть смысл-то другой. Ещё один чудесный пример поговорки, которую мы понимаем совсем не так, как было в оригинале. "Курочка по зернышку клюет..." Это значит, что каждое дело помалу делается. Сегодня чуть-чуть, завтра чуть-чуть, а не всё сразу. Но как же меняется смысл, когда узнаешь вторую часть пословицы: "Курочка по зёрнышку клюет, да весь двор в помёте". Рыбак рыбака видит издалека — так мы обычно говорим, когда встречаем незнакомого нам человека той же профессии, с теми же взглядами или похожими интересами. Однако в народе смысл закладывался совсем другой, потому как у пословицы есть продолжение: "Рыбак рыбака видит издалека, потому и стороной обходит". То есть ловить (в прямом и переносном смыслах) рядом с таким человеком нечего. А вот фраза "в семье не без урода..." Как вы её понимаете? Что это значит? Гораздо точнее, понятнее и однозначнее всё становится, если вспомнить вторую часть: "В семье не без урода, а из-за урода все не в угоду". Вот тут законченная мысль и всё понятно, согласитесь? Ну и напоследок любимая фраза некоторых учителей "Два сапога пара" на самом деле имеет продолжение: "Два сапога пара, да оба левые". Смысл поменялся, почувствовали? Александр Долгих(с)

Коли жонка ваша сделалась вдруг молчалива и задумчива да заходила по избе кругами - присмотритесь повнимательне. Понаблюдайте, не шастат ли она потиху до анбару, не ныкат ли по углам соль, маслице да курины яйца. Легонько зажмите ей в потёмке и пошшупайте. Ежели жонка заверешшит, начнёт сверкать глазом и отбиваться - значит утресь намылилась итти в лес по ягоды, а вас заставит в упряк наколоть дров на всю зиму. Но ежели у ей во взоре появицца томна поволока, а в нутре всё забродит, подымецца и станет горячо и сыро - верной признак, што задумала она печь шаньги... ШАНЬГИ (наливныя) Поморская кухня. Старинной рецепт. Шаньги нать печь в одиночку - лишни руки тут ни к чему. Проснитесь часов в пять поутру. Сразу с постели не вставайте. Прислушайтесь. Ежели кругом тихо, и слыхать токмо, как за стенкою в передней тикают ходики - можно приступать. Действуйте бесшумно и споро, аки апостолы на рыбалке. Быстренько умойтесь, приберитесь, накиньте просту непачковиту одёжу. Правильно сложите дрова в печь (см. разд. «способы укладки дров на поду»). Помните, што при пинежской раскладке будут ровне угли, а при холмогорской - крепче жар. Пока трешшат разгораясь дрова, проберитесь в чулан на нижнём мосту, где в потемни на полках мерцают бледным светом круги простокваши в палагушках. Аккуратно снимите с простокваши всю сметану. Пяток яиц, крынка молока и мера белой просеянной муки должны быть ишше даве припасены. Затворите опару на тёплом молоке, помешивая и приговаривая. Можно сыпануть для запаху в опару шшепоть какой-либо пОречной трухи. Как опара подойдёт, замесите и оставьте жить на шастке квашню. Тесто должно быть жидким и тягучим, аки ядрёной шшипицьной кисель. Достаньте с голбеца бабкины вековины - чёрны жестяны сковородки для шанёг. Истовяны сковородки никогда не чистятся и хранятся жырныма от копоти и нагару. Чем больше на них пригоревших слоёв, тем удачне выйдут шаньги. Погрейте сковородки на шастке, штоб оне расслабились и вспотели. Коли квашня выходилась и поднялась, разлейте тесто по сковородкам. Каньте в кажну на верьхосытку лиёк сметаны. Дождитесь, покуда тесто в формах приподнимется и чохом высадите шаньги на под. Прикройте устье заслонкой, трижды вдумчиво прочитайте про себя «Отче наш», либо 75-ый сонет: «ты утомляешь мой голодной взор…». Ежели жар в печи доброй, шаньги аккурат в это время должны вскипеть и зарумяниться. Преже чем открыть заслонку, наберите воздуха полну грудь и задержите дыхание. Знайте, што от сладкого запаха шанег может враз обнести. Вымечите готовы шаньги на стол. Кажду шанешку нать поволожить топлёным маслицем, штобы она расправилась и засияла. Теперь проверьте, что у вас получилось. Ежели, надкусив край, сразу же почуете, как ели во младенчестве мамкину грудь - значит шаньги удались. Поставьте на стол кипяшшой вёдерной самовар и разбудите родню. Покуда домочадцы заняты, отдыхайте сидя на прилавке у печи, наблюдая необычайну прожорливость родимых организмов. Немного погодя уберите чайну посуду и поишшите крошек на столе. В следуюшшой раз, преже чем собираться в лес по ягоды-грибы, походите кругами по избы и присмотритесь: коли дети ваши совсем отбились от рук, а мужик не ко времени пытается прижать вас в потёмке - значит пора сызнова печь шаньги. Шаньга

Я ровесница вашей матери», — кричала попутчица, требуя уступить ей нижнюю полку Нижнюю полку Татьяна купила заранее. Не потому что принципиальная и не потому что жадная до комфорта. Просто спина. Три года назад — неудачный подъём тяжёлой коробки на работе, потом долго тянула, не лечила, говорила себе «пройдёт». Не прошло. Теперь — постоянный фон, который то тише, то громче, и несколько простых правил: не поднимать тяжёлое, не сидеть долго в неудобной позе, не лезть на верхние полки в поезде. Утром она бы приехала в Екатеринбург не отдохнувшей, а скрюченной — и первый рабочий день насмарку. Нижняя стоила дороже. Татьяна доплатила — без сомнений, без сожалений. В купе она пришла за пятнадцать минут до отправления. Напротив уже сидела пожилая пара. Мужчина — крупный, седой — раскладывал что-то в сетке над полкой. Женщина — маленькая, в сиреневой кофте, с добрым лицом — доставала из пакета домашние припасы: контейнеры, завёрнутые в полотенце. — Здравствуйте, — сказала Татьяна. — Здравствуйте, — откликнулась женщина. — Мы — Николай Семёнович и Вера Ивановна. Едем к дочери, в Екатеринбург. — Татьяна. Я тоже до Екатеринбурга. — Вот и хорошо, — сказала Вера Ивановна. — Компания. Николай Семёнович кивнул коротко и вернулся к своим делам. Татьяна разложила вещи, достала книгу, сняла обувь. Поезд тронулся мягко — Москва поплыла за окном, серая, осенняя, с мокрыми крышами и рыжими деревьями. — Едете по делам? — спросила Вера Ивановна. — Командировка. Три дня. — Устаёте, наверное. Молодые все так носятся. — Работа, — улыбнулась Татьяна. Она открыла книгу. Купе было тихим. Николай Семёнович читал газету. Вера Ивановна смотрела в окно. *** Новая пассажирка вошла на первой же остановке. Татьяна услышала её раньше, чем увидела — в коридоре раздался уверенный голос, что-то объяснявший проводнице. Потом дверь купе открылась, и вошла крупная женщина лет шестидесяти пяти — энергичная, с двумя большими сумками, в бордовом пальто, с выражением человека, привыкшего решать вопросы. Она окинула купе взглядом — быстро, оценивающе. Нашла своё место: верхняя полка над Татьяной. Хмыкнула тихо. Начала устраивать сумки на багажной полке. Прошло минут десять. И пассажирка обратилась к Татьяне. — Девушка, — сказала она. — Вы не могли бы уступить мне нижнюю полку? Мне тяжело наверх забираться. Татьяна отложила книгу. — Я понимаю, — сказала она спокойно. — Но у меня больная спина. Я специально покупала нижнюю. Пассажирка смотрела на неё с лёгким удивлением. — Какая спина в ваши годы? Вы молодая, здоровая. Залезете и слезете — делов-то. — У меня хроническое, — сказала Татьяна. — К сожалению. — Я ровесница вашей матери, — произнесла женщина — не как вопрос, а как финальный аргумент, который должен закрыть тему. — Неужели нельзя войти в положение? Неужели трудно? Татьяна посмотрела на неё прямо. — А вы не хотите войти в моё? У меня есть реальная причина быть на нижней полке — такая же, как у вас. — Ваша причина и моя причина — не одно и то же. — Может быть, — сказала Татьяна. — Но я не могу ехать наверху. Попутчица помолчала секунду. Потом начала забираться на верхнюю полку — с кряхтением, с паузами, с тихими репликами себе под нос, которые тем не менее были слышны всему купе. — Господи, неудобство какое. На верхнюю полку. В моём возрасте. Вера Ивановна смотрела с сочувствием. — Тяжело вам, — сказала она. — Тяжело,— отозвалась женщина сверху. — Ничего, потерплю. Татьяна открыла книгу. Читать было сложно. Раиса Павловна, как она позже представилась, слезала за чаем — с шумом и комментариями. Возвращалась — с тем же. Попросила Татьяну подать сумку. Татьяна подала. Потом попросила придержать сумку, пока будет залезать. Татьяна придержала. — Спасибо, — говорила Раиса Павловна каждый раз — вежливо, но с тем выражением, которое добавляло: а могла бы и полку отдать, раз уж такая добросердечная. Николай Семёнович читал газету, лицо у него было непроницаемое. Ближе к вечеру в купе заглянул сосед из коридора — мужчина лет сорока, в спортивном костюме. Увидел картину, как грузная Раиса Павловна со вздохами поднимается на свою полку, притормозил. — Что-то случилось? — Да вот, — сказала Раиса Павловна, — девушка полку уступить не хочет. А я, видите ли, в возрасте. Мужчина посмотрел на Татьяну. — Может, уступите? Она же пожилая. — У меня больная спина, — сказала Татьяна. — Ну… — он помялся. — Всё равно как-то неловко. — Вы бы уступили свою? — спросила Татьяна. Он пожал плечами и ушёл. Раиса Павловна сверху вздохнула громко. К ужину Вера Ивановна — тихо, деликатно, явно смущаясь — обратилась к Татьяне. — Деточка, я понимаю, что неловко просить. Вы не могли бы всё-таки уступить? Раисе Павловне действительно нелегко. Она в годах. Татьяна посмотрела на маленькую женщину в сиреневой кофте. Злиться на неё было невозможно. — Вера Ивановна, — сказала она мягко, — я понимаю вашу просьбу. Честно. Но у меня серьёзные проблемы со спиной — это не отговорка, это диагноз. Я доплатила за нижнюю полку именно потому, что иначе не могу ехать. Если бы я могла — уступила бы. Вера Ивановна кивнула и больше не спрашивала. — Понимаю, деточка, — сказала она тихо. — Прости, что спросила. Раиса Павловна, которая слышала всё, произнесла сверху: — В наше время старших уважали. Место уступали. Не надо было просить дважды. — Место уступают, когда едут без билета на конкретное место, — сказала Татьяна — ровно, без раздражения в голосе. — Здесь у каждого оплаченное место. Своё. — Умная какая. — Не умная. Просто объясняю. Николай Семёнович отложил газету и посмотрел в окно. Они поужинали — каждый своим. Вера Ивановна предложила Татьяне домашнего пирога с капустой. Татьяна взяла из вежливости. — Вы сами пекли? — спросила она. — Сама. Коля любит с капустой. — Вера Ивановна улыбнулась мужу. — Вкусно, — сказал Николай Семёнович коротко. Раиса Павловна от пирога отказалась. Когда все стали укладываться спать, она долго возилась с подъёмом. Купе молчало. Татьяна лежала с закрытыми глазами. — Кто-нибудь поможет? — сказала Раиса Павловна негромко. Николай Семёнович встал без слов, помог ей забраться. — Спасибо, Николай Семёнович, — сказала та. — Вот настоящий человек. Не то, что некоторые. — Спокойной ночи, — сказал он и лёг. Татьяна не открыла глаз. Ночью она спала плохо — не из-за конфликта, просто поезд, посторонние звуки, ритм колёс. Где-то около двух ночи услышала, как Раиса Павловна осторожно слезает — в туалет, наверное. Потом тихо возвращается. Возилась долго, никто не помогал — все спали. Утром Татьяна проснулась первой. Лежала, смотрела в потолок, слушала поезд. Думала о том, что было бы, если бы она уступила. Ехала бы сейчас наверху — и к приезду еле слезла. А Раиса Павловна спала бы внизу и считала, что молодёжь всё-таки иногда бывает человечной. И этот вывод она бы сделала — не из благодарности, а как подтверждение того, что давление работает. Что если надавить — человек сломается. Татьяна не сломалась. И спина не болела. За завтраком Вера Ивановна снова достала контейнеры — теперь с варёными яйцами и огурцами. Предложила всем. Татьяна взяла яйцо, поблагодарила. Раиса Павловна за завтраком молчала, смотрела в окно. За окном шёл лес — густой, тёмно-зелёный, с проблесками берёз. — Красиво, — сказала Вера Ивановна. — Красиво, — согласилась Татьяна. Николай Семёнович кивнул. Раиса Павловна ничего не сказала. После завтрака она встала и вышла в коридор. Татьяна слышала краем уха — голос проводницы, потом голос Раисы Павловны, потом снова проводницы. Разговор был короткий. Раиса Павловна вернулась в купе, молча достала свою большую сумку с багажной полки. Стала перекладывать вещи. — Нашлось место в соседнем купе, — сказала она. — Нижнее. Проводница предложила. — Хорошо, — сказала Татьяна. Раиса Павловна посмотрела на неё со злостью. — Счастливо доехать, — сказала она. — И вам, — сказала Татьяна. Вера Ивановна помахала ей рукой. Николай Семёнович кивнул. Раиса Павловна ушла. Купе стало другим. Николай Семёнович сложил газету, посмотрел на Татьяну. — Вы правильно сделали, что не уступили, — сказал он — негромко, без предисловий. Татьяна посмотрела на него. — Мы с Верой тоже в годах, — продолжил он. — Я старше Раисы Павловны, наверное. Но я не считаю, что возраст — это право требовать от других. — Он помолчал. — Возраст — это просто возраст. Не индульгенция. — Коля у меня правильный, — сказала Вера Ивановна тихо — и улыбнулась в окно. Татьяна улыбнулась тоже. — Спасибо, — сказала она. За окном лес сменился полем — широким, ровным, уходящим к горизонту. Небо над ним было серым, но светлым. До Екатеринбурга оставалось часов шесть. Татьяна вытянулась на полке и подумала: уважение к старшим — это хорошо. Но уважение не означает, что чужая боль важнее твоей. Автор: Женский журнал Cook-s